Домой!

Уходите, мысли, во-свояси.

Обнимись,
    души и моря глубь.

Тот,
    кто постоянно ясен —

тот,
    по-моему,
        просто глуп.

Я в худшей каюте
    из всех кают —

всю ночь надо мною
    ногами куют.

Всю ночь,
    покой потолка возмутив,

несется танец,
    стонет мотив:

«Маркита,
    Маркита,

Маркита моя,

зачем ты,
    Маркита,

не любишь меня…»

А зачем
    любить меня Марките?!

У меня
    и франков даже нет.

А Mapкиту
    (толечко моргните!)

за́ сто франков
    препроводят в кабинет.

Небольшие деньги —
    поживи для шику —

нет,
    интеллигент,
        взбивая грязь вихров,

будешь всучивать ей
    швейную машинку,

по стежкам
    строчащую
        шелка́ стихов.

Пролетарии
    приходят к коммунизму
        низом —

низом шахт,
    серпов
        и вил, —

я ж
    с небес поэзии
        бросаюсь в коммунизм,

потому что
    нет мне
        без него любви.

Все равно —
    сослался сам я
        или послан к маме —

слов ржавеет сталь,
    чернеет баса медь.

Почему
    под иностранными дождями

вымокать мне,
    гнить мне
        и ржаветь?

Вот лежу,
    уехавший за во́ды,

ленью
    еле двигаю
        моей машины части.

Я себя
    советским чувствую
        заводом,

вырабатывающим счастье.

Не хочу,
    чтоб меня, как цветочек с полян,

рвали
    после служебных тя́гот.

Я хочу,
    чтоб в дебатах
        потел Госплан,

мне давая
    задания на́ год.

Я хочу,
    чтоб над мыслью
        времен комиссар

с приказанием нависал.

Я хочу,
    чтоб сверхставками спе́ца

получало
    любовищу сердце.

Я хочу
    чтоб в конце работы
        завком

запирал мои губы
    замком.

Я хочу,
    чтоб к штыку
        приравняли перо.

С чугуном чтоб
    и с выделкой стали

о работе стихов,
    от Политбюро,

чтобы делал
    доклады Сталин.

«Так, мол,
    и так…
        И до самых верхов

прошли
    из рабочих нор мы:

в Союзе
    Республик
        пониманье стихов

выше
    довоенной нормы…»

[1925]