Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому

Алексей Максимович,
    как помню,
        между нами
что-то вышло
    вроде драки
        или ссоры
Я ушёл,
    блестя
        потёртыми штанами;
взяли Вас
    международные рессоры.
Нынче —
    и́наче.
Сед височный блеск,
    и взоры озарённей.
Я не лезу
    ни с моралью
        ни в спасатели,
без иронии,
как писатель
    говорю с писателем.
Очень жалко мне, товарищ Горький,
что не видно
    Вас
        на стройке наших дней.
Думаете —
    с Капри,
        с горки
Вам видней?
Вы
    и Луначарский —
        похвалы повальные,
добряки,
    а пишущий
        бесстыж —
тычет
    целый день
        свои
            похвальные
листы.
Что годится,
чем гордиться?
Продают «Цемент»
    со всех лотков.
Вы
    такую книгу, что ли, цените?
Нет нигде цемента,
    а Гладков
написал
    благодарственный молебен о цементе.
Затыкаешь ноздри,
    нос наморщишь,
и идёшь
    верстой болотца длинненького.
Кстати,
    говорят,
        что Вы открыли мощи
этого…
    Калинникова.
Мало знать
    чистописаниев ремёсла,
расписать закат
    или цветенье редьки.
Вот
    когда
        к ребру душа примёрзла,
ты
    её попробуй отогреть-ка!
Жизнь стиха —
тоже тиха.
Что горенья?
    Даже
        нет и тленья
в их стихе
    холодном
        и лядащем.
Все
    входящие
        срифмуют впечатления
и печатают
    в журнале
        в исходящем.
А рядом
    молотобойцев
        ана́пестам
учит
    профессор Шенге́ли.
Тут
    не поймёте просто-напросто,
в гимназии вы,
    в шинке́ ли?
Алексей Максимович,
    у Вас
        в Италии
Вы
    когда-нибудь
        подобное
            видали?
Приспособленность
    и ласковость дворовой,
деятельность
    блюдо-рубле- и тому подобных «лиз»
называют многие
    — «здоровый
реализм». —
И мы реалисты,
    но не на подножном
корму,
    не с мордой, упёршейся вниз, —
мы в новом,
    грядущем быту,
        помноженном
на электричество
    и коммунизм.
Одни мы,
    как ни хвали́те халтуры,
но, годы на спины грузя,
тащим
    историю литературы —
лишь мы
    и наши друзья.
Мы не ласкаем
    ни глаза,
        ни слуха.
Мы —
    это Леф,
        без истерики —
            мы
по чертежам
    деловито
        и сухо
строим
    завтрашний мир.
Друзья —
    поэты рабочего класса.
Их знание
    невелико́,
но врезал
    инстинкт
        в оркестр разногласый
буквы
    грядущих веков.
Горько
    думать им
        о Горьком-эмигранте.
Оправдайтесь,
    гряньте!
Я знаю —
    Вас ценит
        и власть,
            и партия,
Вам дали б всё —
    от любви
        до квартир.
Прозаики
    сели
        пред Вами
            на парте б:
— Учи!
    Верти! —
Или жить вам,
    как живёт Шаляпин,
раздушёнными аплодисментами оляпан?
Вернись
    теперь
        такой артист
назад
    на русские рублики —
я первый крикну:
    — Обратно катись,
народный артист Республики! —
Алексей Максимыч,
    из-за Ваших стёкол
виден
    Вам
        ещё
            парящий сокол?
Или
    с Вами
        начали дружить
по саду
    ползущие ужи?
Говорили
    (объясненья ходкие!),
будто
    Вы
        не едете из-за чахотки.
И Вы
    в Европе,
        где каждый из граждан
смердит покоем,
    жратвой,
        валютцей!
Не чище ль
    наш воздух,
        разреженный дважды
грозою
    двух революций!
Бросить Республику
    с думами,
        с бунтами,
лысинку
    южной зарёй озарив, —
разве не лучше,
    как Феликс Эдмундович,
сердце
    отдать
        временам на разрыв.
Здесь
    дела по горло,
        рукав по локти,
знамёна неба
    алы́,
и соколы —
    сталь в моторном клёкоте —
глядят,
    чтоб не лезли орлы.
Делами,
    кровью,
        строкою вот этою,
нигде
    не бывшею в найме, —
я славлю
    взвитое красною ракетою
Октябрьское,
    руганное
        и пропетое,
пробитое пулями знамя!