Разговор с фининспектором о поэзии

Гражданин фининспектор!
    Простите за беспокойство.
Спасибо…
    не тревожтесь…
        я постою…
У меня к вам
    дело
        деликатного свойства:
о месте
    поэта
        в рабочем строю.
В ряду
    имеющих
        лабазы и угодья
и я обложен
    и должен караться.
Вы требуете
    с меня
        пятьсот в полугодие
и двадцать пять
    за неподачу деклараций.
Труд мой
    любому
        труду
            родствен.
Взгляните —
    сколько я потерял,
какие
    издержки
        в моем производстве
и сколько тратится
    на материал.
Вам,
    конечно, известно
        явление «рифмы».
Скажем,
    строчка
        окончилась словом
            «отца»,
и тогда
    через строчку,
        слога повторив, мы
ставим
    какое-нибудь:
        ламцадрица-ца́.
Говоря по-вашему,
    рифма —
        вексель.
Учесть через строчку! —
    вот распоряжение.
И ищешь
    мелочишку суффиксов и флексий
в пустующей кассе
    склонений
        и спряжений.
Начнешь это
    слово
        в строчку всовывать,
а оно не лезет —
    нажал и сломал.
Гражданин фининспектор,
    честное слово,
поэту
    в копеечку влетают слова.
Говоря по-нашему,
    рифма —
        бочка.
Бочка с динамитом.
    Строчка —
        фитиль.
Строка додымит,
    взрывается строчка, —
и город
    на воздух
        строфой летит.
Где найдешь,
    на какой тариф,
рифмы,
    чтоб враз убивали, нацелясь?
Может,
    пяток
        небывалых рифм
только и остался
    что в Венецуэле.
И тянет
    меня
        в холода и в зной.
Бросаюсь,
    опутан в авансы и в займы я.
Гражданин,
    учтите билет проездной!
— Поэзия
    — вся! —
        езда в незнаемое.
Поэзия —
    та же добыча радия.
В грамм добыча,
    в год труды.
Изводишь
    единого слова ради
тысячи тонн
    словесной руды.
Но как
    испепеляюще
        слов этих жжение
рядом
    с тлением
        слова-сырца.
Эти слова
    приводят в движение
тысячи лет
    миллионов сердца.
Конечно,
    различны поэтов сорта.
У скольких поэтов
    легкость руки!
Тянет,
    как фокусник,
        строчку изо рта
и у себя
    и у других.
Что говорить
    о лирических кастратах?!
Строчку
    чужую
        вставит — и рад.
Это
    обычное
        воровство и растрата
среди охвативших страну растрат.
Эти
    сегодня
        стихи и оды,
в аплодисментах
    ревомые ревмя,
войдут
    в историю
        как накладные расходы
на сделанное
    нами —
        двумя или тремя.
Пуд,
    как говорится,
        соли столовой
съешь
    и сотней папирос клуби,
чтобы
    добыть
        драгоценное слово
из артезианских
    людских глубин.
И сразу
    ниже
        налога рост.
Скиньте
    с обложенья
        нуля колесо!
Рубль девяносто
    сотня папирос,
рубль шестьдесят
    столовая соль.
В вашей анкете
    вопросов масса:
— Были выезды?
    Или выездов нет? —
А что,
    если я
        десяток пегасов
загнал
    за последние
        15 лет?!
У вас —
    в мое положение войдите —
про слуг
    и имущество
        с этого угла.
А что,
    если я
        народа водитель
и одновреме́нно —
    народный слуга?
Класс
    гласит
        из слова из нашего,
а мы,
    пролетарии,
        двигатели пера.
Машину
    души
        с годами изнашиваешь.
Говорят:
    — в архив,
        исписался,
            пора! —
Все меньше любится,
    все меньше дерзается,
и лоб мой
    время
        с разбега крушит.
Приходит
    страшнейшая из амортизаций —
амортизация
    сердца и души.
И когда
    это солнце
        разжиревшим боровом
взойдет
    над грядущим
        без нищих и калек, —
я
    уже
        сгнию,
            умерший под забором,
рядом
    с десятком
        моих коллег.
Подведите
    мой
        посмертный баланс!
Я утверждаю
    и — знаю — не налгу:
на фоне
    сегодняшних
        дельцов и пролаз
я буду
    — один! —
        в непролазном долгу.
Долг наш —
    реветь
        медногорлой сиреной
в тумане мещанья,
    у бурь в кипеньи.
Поэт
    всегда
        должник вселенной,
платящий
    на го́ре
        проценты
            и пени.
Я
    в долгу
        перед Бродвейской лампионией,
перед вами,
    багдадские небеса,
перед Красной Армией,
    перед вишнями Японии —
перед всем,
    про что
        не успел написать.
А зачем
    вообще
        эта шапка Сене?
Чтобы — целься рифмой
    и ритмом ярись?
Слово поэта —
    ваше воскресение,
ваше бессмертие,
    гражданин канцелярист.
Через столетья
    в бумажной раме
возьми строку
    и время верни!
И встанет
    день этот
        с фининспекторами,
с блеском чудес
    и с вонью чернил.
Сегодняшних дней убежденный житель,
выправьте
    в энкапеэс
        на бессмертье билет
и, высчитав
    действие стихов,
        разложите
заработок мой
    на триста лет!
Но сила поэта
    не только в этом,
что, вас
    вспоминая,
        в грядущем икнут.
Нет!
    И сегодня
        рифма поэта —
ласка
    и лозунг,
        и штык,
            и кнут.
Гражданин фининспектор,
    я выплачу пять,
все
    нули
        у цифры скрестя!
Я
    по праву
        требую пядь
в ряду
    беднейших
        рабочих и крестьян.
А если
    вам кажется,
        что всего дело́в —
это пользоваться
    чужими словесами,
то вот вам,
    товарищи,
        мое стило́,
и можете
    писать
        сами!