Послание пролетарским поэтам

Товарищи,
    позвольте
        без позы,
            без маски —
как старший товарищ,
    неглупый и чуткий,
поразговариваю с вами,
    товарищ Безыменский,
товарищ Светлов,
    товарищ Уткин.
Мы спорим,
    аж глотки просят лужения,
мы
    задыхаемся
        от эстрадных побед,
а у меня к вам, товарищи,
    деловое предложение:
давайте,
    устроим
        веселый обед!
Расстелем внизу
    комплименты ковровые,
если зуб на кого —
    отпилим зуб;
розданные
    Луначарским
        венки лавровые —
сложим
    в общий
        товарищеский суп.
Решим,
    что все
        по-своему правы.
Каждый поет
    по своему
        голоску!
Разрежем
    общую курицу славы
и каждому
    выдадим
        по равному куску.
Бросим
    друг другу
        шпильки подсовывать,
разведем
    изысканный
        словесный ажур.
А когда мне
    товарищи
        предоставят слово —
я это слово возьму
    и скажу:
— Я кажусь вам
    академиком
        с большим задом,
один, мол, я
    жрец
        поэзий непролазных.
А мне
    в действительности
        единственное надо —
чтоб больше поэтов
    хороших
        и разных.
Многие
    пользуются
        напосто́вской тряскою,
с тем
    чтоб себя
        обозвать получше.
— Мы, мол, единственные,
    мы пролетарские… —
А я, по-вашему, что —
    валютчик?
Я
    по существу
        мастеровой, братцы,
не люблю я
    этой
        философии ну́довой.
Засучу рукавчики:
    работать?
        драться?
Сделай одолжение,
    а ну́, давай!
Есть
    перед нами
        огромная работа —
каждому человеку
    нужное стихачество.
Давайте работать
    до седьмого пота
над поднятием количества,
    над улучшением качества.
Я меряю
    по коммуне
        стихов сорта,
в коммуну
    душа
        потому влюблена,
что коммуна,
    по-моему,
        огромная высота,
что коммуна,
    по-моему,
        глубочайшая глубина.
А в поэзии
    нет
        ни друзей,
            ни родных,
по протекции
    не свяжешь
        рифм лычки́.
Оставим
    распределение
        орденов и наградных,
бросим, товарищи,
    наклеивать ярлычки.
Не хочу
    похвастать
        мыслью новенькой,
но по-моему —
    утверждаю без авторской спеси —
коммуна —
    это место,
        где исчезнут чиновники
и где будет
    много
        стихов и песен.
Стоит
    изумиться
        рифмочек парой нам —
мы
    почитаем поэтика гением.
Одного
    называют
        красным Байроном,
другого —
    самым красным Гейнем.
Одного боюсь —
    за вас и сам, —
чтоб не обмелели
    наши души,
чтоб мы
    не возвели
        в коммунистический сан
плоскость раешников
    и ерунду частушек.
Мы духом одно,
    понимаете сами:
по линии сердца
    нет раздела.
Если
    вы не за нас,
        а мы
            не с вами,
то черта ль
    нам
        остается делать?
А если я
    вас
        когда-нибудь крою
и на вас
    замахивается
        перо-рука,
то я, как говорится,
    добыл это кровью,
я
    больше вашего
        рифмы строгал.
Товарищи,
    бросим
        замашки торгашьи
— моя, мол, поэзия —
    мой лабаз! —
всё, что я сделал,
    все это ваше —
рифмы,
    темы,
        дикция,
            бас!
Что может быть
    капризней славы
        и пепельней?
В гроб, что ли,
    брать,
        когда умру?
Наплевать мне, товарищи,
    в высшей степени
на деньги,
    на славу
        и на прочую муру!
Чем нам
    делить
        поэтическую власть,
сгрудим
    нежность слов
        и слова-бичи,
и давайте
    без завистей
        и без фамилий
            класть
в коммунову стройку
    слова-кирпичи.
Давайте,
    товарищи,
        шагать в ногу.
Нам не надо
    брюзжащего
        лысого парика!
А ругаться захочется —
    врагов много
по другую сторону
    красных баррикад.