Письмо Татьяне Яковлевой

В поцелуе рук ли,
    губ ли,
в дрожи тела
    близких мне
красный
    цвет
        моих республик
тоже
    должен
        пламенеть.
Я не люблю
    парижскую любовь:
любую самочку
    шелками разукрасьте,
потягиваясь, задремлю,
    сказав —
        тубо —
собакам
    озверевшей страсти.
Ты одна мне
    ростом вровень,
стань же рядом
    с бровью брови,
дай
    про этот
        важный вечер
рассказать
    по-человечьи.
Пять часов,
    и с этих пор
стих
    людей
        дремучий бор,
вымер
    город заселенный,
слышу лишь
    свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
    молний поступь,
гром
    ругней
        в небесной драме, —
не гроза,
    а это
        просто
ревность двигает горами.
Глупых слов
    не верь сырью,
не пугайся
    этой тряски, —
я взнуздаю,
    я смирю
чувства
    отпрысков дворянских.
Страсти корь
    сойдет коростой,
но радость
    неиссыхаемая,
буду долго,
    буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
    жены,
        слезы…
            ну их! —
вспухнут веки,
    впору Вию.
Я не сам,
    а я
        ревную
за Советскую Россию.
Видел
    на плечах заплаты,
их
    чахотка
        лижет вздохом.
Что же,
    мы не виноваты —
ста мильонам
    было плохо.
Мы
    теперь
        к таким нежны —
спортом
    выпрямишь не многих,—
вы и нам
    в Москве нужны
не хватает
    длинноногих.
Не тебе,
    в снега
        и в тиф
шедшей
    этими ногами,
здесь
    на ласки
        выдать их
в ужины
    с нефтяниками.
Ты не думай,
    щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
    иди на перекресток
моих больших
    и неуклюжих рук.
Не хочешь?
    Оставайся и зимуй,
и это
    оскорбление
        на общий счет нанижем.
Я все равно
    тебя
        когда-нибудь возьму —
одну
    или вдвоем с Парижем.