По городам Союза

Россия — всё:
    и коммуна,
        и волки,
и давка столиц,
    и пустырьная ширь,
стоводная удаль безудержной Волги,
обдорская темь
    и сиянье Кашир.
Лед за пристанью за ближней,
оковала Волга рот,
это красный,
    это Нижний,
это зимний Новгород.
По первой реке в российском сторечьи
скользим...
    цепенеем...
        зацапаны ветром...
А за волжским доисторичьем
кресты да тресты,
    да разные "центро".
Сумятица торга кипит и клокочет,
клочки разговоров
    и дымные клочья,
а к ночи
не бросится говор,
    не скрипнут полозья,
столетняя зелень зигзагов Кремля,
да под луной,
    разметавшей волосья,
замерзающая земля.
Огромная площадь;
    прорезав вкривь ее,
неслышную поступь дикарских лап
сквозь северную Скифию
я направляю
    в местный ВАПП.
За версты,
    за сотни,
        за тыщи,
            за массу
за это время заедешь, мчась,
а мы
    ползли и ползли к Арзамасу
со скоростью верст четырнадцать в час.
Напротив
    сели два мужичины:
красные бороды,
    серые рожи.
Презрительно буркнул торговый мужчина:
— Сережи! —
Один из Сережей
    полез в карман,
достал пироги,
    запахнул одежду
и всю дорогу жевал корма,
ленивые фразы цедя промежду.
— Конешно...
    и к Петрову́...
        и в Покров...
за то и за это пожалте про́цент...
а толку нет...
    не дорога, а кровь...
с телегой тони, как ведро в колодце...
На што мой конь — крепыш,
    аж и он
сломал по яме ногу...
    Раз ты
правительство,
    ты и должон
чинить на всех дорогах мосты. —
Тогда
    на него
        второй из Сереж
прищурил глаз, в морщины оправленный.
— Налог-то ругашь,
    а пирог-то жрешь... —
И первый Сережа ответил:
    — Правильно!
Получше двадцатого,
    что толковать,
не голодаем,
    едим пироги.
Мука, дай бог...
    хороша такова...
Но што насчет лошажьей ноги...
взыскали процент,
    а мост не проложать... —
Баючит езда дребезжаньем звонким.
Сквозь дрему
    все время
        про мост и про лошадь
до станции с названьем "Зимёнки".
На каждом доме
    советский вензель
зовет,
    сияет,
        режет глаза.
А под вензелями
    в старенькой Пензе
старушьим шепотом дышит базар.
Перед нэпачкой баба седа
отторговывает копеек тридцать.
— Купите платочек!
    У нас
        завсегда
заказывала
    сама царица... —
Морозным днем отмелькала Самара,
за ней
    начались азиаты.
Верблюдина
    сено
        провозит, замаран,
в упряжку лошажью взятый.
Университет —
    горделивость Казани,
и стены его
    и доныне
хранят
    любовнейшее воспоминание
о великом своем гражданине.
Далёко
    за годы
        мысль катя,
за лекции университета,
он думал про битвы
    и красный Октябрь,
идя по лестнице этой.
Смотрю в затихший и замерший зал:
здесь
    каждые десять на́ сто
его повадкой щурят глаза
и так же, как он,
    скуласты.
И смерти
    коснуться его
        не посметь,
стоит
    у грядущего в смете!
Внимают
    юноши
        строфам про смерть,
а сердцем слышат:
    бессмертье.
Вчерашний день
    убог и низмен,
старья
    премного осталось,
но сердце класса
    горит в коммунизме,
и класса грудь
    не разбить о старость.