Что я могу нарисовать (перевод: Д. Д. Минаев)

Карандаш взявши в руки (у меня есть повадка),

На-обум начинаю ставить черточки рядом,

И невольно выходит иль литовская хатка,

Или дворик литовский, или храм с сельским садом.

То, что в свете всего мне милей и дороже,

Начертить на бумаге я съумею заочно;

А начну рисовать замок панский и — что же? —

Карандаш мой ломаться начнет, как нарочно.

То ли дело вид хаты! Я простыми штрихами

Стены выведу, окна, бревна, ветхую крышу

И под крышей той, словно, смех ребяческий слышу,

Слышу юношей говор и старух с стариками, —

Слышу юность, что терпит, и верит, и любит,

Слышу старость, что в прошлом живет постоянно.

Детски-чисты их думы, нищета их не губит,

Хотя ветер поет о нужде беспрестанно…

То ли дело храм сельский с колокольней убогой!

Я его нарисую и легко, и проворно.

И мне чудится пастырь, добродетельно-строгий,

Рассевающий в пастве добродетели зерна.

Вместе с ним будто вижу органиста седого:

Пред вечерней молитвой он звонить начинает

И в дрожании звуков, в звуках эхо святого

Голос Бога он чует и Его созерцает.

Вот и дворик шляхетский, и гумно с огородом!

Сам невольно рисует карандаш мой летучий

Скромный дворик и, ветви пораскинувший сводом,

С головою поникшей, у крыльца дуб могучий.

Вот и весь-то ничтожный мой талант, и не смею

Даром этим гордиться, — ведь, немного в том чести…

Да еще крест могильный начертить я умею,

Под каким лечь желал бы со отцом своим вместе.