Нашему юношеству

На сотни эстрад бросает меня,

на тысячу глаз молодежи.

Как разны земли моей племена,

и разен язык
    и одёжи!

Насилу,
    пот стирая с виска,

сквозь горло тоннеля узкого

пролез.
    И, глуша прощаньем свистка,

рванулся
    курьерский
        с Курского!

Заводы.
    Берёзы от леса до хат

бегут,
    листками вороча,

и чист
    — как-будто слушаешь МХАТ,

московский говорочек.

Из-за горизонтов,
    лесами сломанных,

толпа надвигается
    мазанок.

Цветисты бочка́
    из-под крыш соломенных,

окрашенные разно.

Стихов навезите целый мешок,

с таланта
    можете лопаться —

в ответ
    снисходительно цедят смешок

уста
    украинца-хлопца.

Пространства бегут,
    с хвоста нарастав,

их жарит
    солнце-кухарка.

И поезд
    уже
        бежит на Ростов,

далеко за дымный Харьков.

Поля —
    на мильоны хлебных тонн,

как будто
    их гладят рубанки,

а в хлебной охре
    серебряный Дон

блестит
    позументом кубанки.

Ревём паровозом до хрипоты,

и вот
    началось кавказское —

то го́ловы сахара высят хребты,

то в солнце —
    пожарной каскою.

Лечу
    ущельями, свист приглушив.

Снегов и папах седи́ны,

Сжимая кинжалы, стоят ингуши,

следят
    из седла
        осетины.

Верх
    гор —
        лёд,

низ
    жар
        пьёт,

и солнце льёт йод.

Тифлисцев
    узнаешь и метров за́ сто,

гуляют часами жаркими,

в моднейших шляпах,
    в ботинках носастых,

этакими парижаками.

По-своему
    всякий
        зубрит азы,

аж цифры по своему снятся им.

У каждого третьего —
    свой язык

и собственная нация.

Однажды,
    забросив в гостиницу хлам,

забыл,
    где я ночую.

Я
    адрес
        по-русски
            спросил у хохла,

хохол отвечал:
    — Нэ чую. —

Когда ж переходят
    к научной теме,

им
    рамки русского
        у́зки,

с Тифлисской
    Казанская академия

переписывается по-французски.

И я
    Париж люблю сверх мер

(красивы бульвары ночью!).

Ну, мало ли что —
    Бодлер,
        Малярмэ

и этакое прочее!

Но нам ли,
    шагавшим в огне и воде

годами
    борьбой прожжёнными,

растить
    на смену себе
        бульвардье

французистыми пижонами!

Используй,
    кто был безъязык и гол,

свободу Советской власти.

Ищите свой корень
    и свой глагол,

во тьму филологии влазьте.

Смотрите на жизнь
    без очков и шор,

глазами жадными цапайте

всё то,
    что у вашей земли хорошо

и что хорошо на Западе.

Но нету места
    злобы мазку,

не мажьте красные души!

Товарищи юноши,
    взгляд — на Москву,

на русский вострите уши!

Да будь я
    и негром преклонных годов,

и то,
    без унынья и лени,

я русский бы выучил
    только за то,

что им
    разговаривал Ленин.

Когда
    Октябрь орудийных бурь

по улицам
    кровью ли́лся,

я знаю,
    в Москве решали судьбу

и Киевов
    и Тифлисов.

Москва
    для нас
        не державный аркан,

ведущий земли за нами,

Москва
    не как русскому мне дорога,

а как огневое знамя!

Три
    разных истока
        во мне
            речевых.

Я
    не из кацапов-разинь.

Я —
    дедом казак, другим —
        сечевик,

а по рожденью
    грузин.

Три
    разных капли
        в себе совмещав,

беру я
    право вот это —

покрыть
    всесоюзных совмещан.

И ваших
    и русопетов.

1927