Верлен и Сезан

Я стукаюсь
    о стол,
        о шкафа острия —

Расплылась
    и лип
        и каштанов толпа,

четыре метра ежедневно мерь.

Мне тесно здесь
    в отеле Istria —

на коротышке
    rue Campagne-Premiere.

Мне жмет.
    Парижская жизнь не про нас —

в бульвары
    тоску рассыпай.

Направо от нас —
    Boulevard Montparnasse,

налево —
    Boulevard Raspail.

Хожу и хожу,
    не щадя каблука, —

хожу
    и ночь и день я, —

хожу трафаретным поэтом, пока

в глазах
    не встанут виденья.

Туман — парикмахер,
    он делает гениев —

загримировал
    одного
        бородой —

Добрый вечер, m-r Тургенев.

Добрый вечер, m-me Виардо.

Пошел:
    «За что боролись?
        А Рудин?..

А вы,
    именье
        возьми подпальни...»

Мне
    их разговор эмигрантский
        нуден,

и юркаю
    в кафе от скульни.

Да.
    Это он,
        вот эта сова —

не тронул
    великого
        тлен.

Приподнял шляпу:
    «Comment ca va,

cher camarade Verlaine?»

Откуда вас знаю?
    Вас знают все.

И вот
    довелось состукаться.

Лет сорок
    вы тянете
        свой абсент

из тысячи репродукций.

Я раньше
    вас
        почти не читал,

а нынче —
    вышло из моды, —

и рад бы прочесть —
    не поймешь ни черта:

по-русски дрянь, —

переводы.

Не злитесь, —
    со мной,
        должно быть, и вы

знакомы
    лишь понаслышке.

Поговорим
    о пустяках путевых,

о нашинском ремеслишке.

Теперь
    плохие стихи —
        труха.

Хороший —
    себе дороже.

С хорошим
    и я б
        свои потроха

сложил
    под забором
        тоже.

Бумаги
    гладь
        облевывая

пером,
    концом губы —

поэт,
    как блядь рублевая,

живет
    с словцом любым.

Я жизнь
    отдать
        за сегодня
            рад.

Какая это громада!

Вы чуете
    слово —
        пролетариат? —

ему
    грандиозное надо.

Из кожи
    надо
        вылазить тут,

а нас —
    к журнальчикам
        премией.

Когда ж поймут,
    что поэзия —
        труд,

что место нужно
    и время ей.

«Лицом к деревне» —
    заданье дано, —

за гусли,
    поэты-други!

Поймите ж —
    лицо у меня
        одно —

оно лицо,
    а не флюгер.

А тут и ГУС
    отверзает уста:

вопрос не решен.
    «Который?

Поэт?
    Так ведь это ж —
        просто кустарь,

простой кустарь,
    без мотора».

Перо
    такому
        в язык вонзи,

прибей
    к векам кунсткамер.

Ты врешь.
    Еще
        не найден бензин,

что движет
    сердец кусками.

Идею
    нельзя
        замешать на воде.

В воде
    отсыреет идейка.

Поэт
    никогда
        и не жил без идей.

Что я —
    попугай?
        индейка?

К рабочему
    надо
        идти серьезней —

недооценили их мы.

Поэты,
    покайтесь,
        пока не поздно,

во всех
    отглагольных рифмах.

У нас
    поэт
        событья берет —

опишет
    вчерашний гул,

а надо
    рваться
        в завтра,
            вперед,

чтоб брюки
    трещали
        в шагу.

В садах коммуны
    вспомнят о барде —

какие
    птицы
        зальются им?

Что
    будет
        с веток
            товарищ Вардин

рассвистывать
    свои резолюции?!

За глотку возьмем.
    «Теперь поори,

несбитая быта морда!»

И вижу,
    зависть
        зажглась и горит

в глазах
    моего натюрморта.

И каплет
    с Верлена
        в стакан слеза.

Он весь —
    как зуб на сверле.

Тут
    к нам
        подходит
            Поль Сезан:

«Я
    так
        напишу вас, Верлен».

Он пишет.
    Смотрю,
        как краска свежа.

Monsieur,
    простите вы меня,

у нас
    старикам,
        как под хвост вожжа,

бывало
    от вашего имени.

Бывало —
    сезон,
        наш бог — Ван-Гог,

другой сезон —
    Сезан.

Теперь
    ушли от искусства

вбок —

не краску любят,
    а сан.

Птенцы —
    у них
        молоко на губах, —

а с детства
    к смирению падки.

Большущее имя взяли
    АХРР,

а чешут
    ответственным
        пятки.

Небось
    не напишут
        мой портрет, —

не трут
    понапрасну
        кисти.

Ведь то же
    лицо как будто, —
        ан нет,

рисуют
    кто поцекистей.

Сезан
    остановился на линии,

и весь
    размерсился — тронутый.

Париж,
    фиолетовый,
        Париж в анилине,

вставал
    за окном «Ротонды».

[1924—1925]