Версаль

По этой
    дороге,
        спеша во дворец,

бесчисленные Людовики

трясли
    в шелках
        золоченых каретц

телес
    десятипудовики.

И ляжек
    своих
        отмахав шатуны,

по ней,
    марсельезой пропет,

плюя на корону,
    теряя штаны,

бежал
    из Парижа
        Капет.

Теперь
    по ней
        веселый Париж

гоняет
    авто рассияв,—

кокотки,
    рантье, подсчитавший барыш,

американцы
    и я.

Версаль.
    Возглас первый:

«Хорошо жили стервы!»

Дворцы
    на тыши спален и зал —

и в каждой
    и стол
        и кровать.

Таких
    вторых
        и построить нельзя —

хоть целую жизнь
    воровать!

А за дворцом,
    и сюды
        и туды,

чтоб жизнь им
    была
        свежа,

пруды,
    фонтаны,
        и снова пруды

с фонтаном
    из медных жаб.

Вокруг,
    в поощренье
        жантильных манер,

дорожки
    полны статуями —

везде Аполлоны,
    а этих
        Венер

безруких,—
    так целые уймы.

А дальше —
    жилья
        для их Помпадурш —

Большой Трианон
    и Маленький.

Вот тут
    Помпадуршу
        водили под душ,

вот тут
    помпадуршины спаленки.

Смотрю на жизнь —
    ах, как не нова!

Красивость —
    аж дух выматывает!

Как будто
    влип
        в акварель Бенуа,

к каким-то
    стишкам Ахматовой.

Я все осмотрел,
    поощупал вещи.

Из всей
    красотищи этой

мне
    больше всего
        понравилась трещина

на столике
    Антуанетты.

В него
    штыка революции
        клин

вогнали,
    пляша под распевку,

когда
    санкюлоты
        поволокли

на эшафот
    королевку.

Смотрю,
    а все же —
        завидные видики!

Сады завидные —
    в розах!

Скорей бы
    культуру
        такой же выделки,

но в новый,
    машинный ро́змах!

В музеи
    вот эти
        лачуги б вымести!

Сюда бы —
    стальной
        и стекольный

рабочий дворец
    миллионной вместимости,—

такой,
    чтоб и глазу больно.

Всем,
    еще имеющим
        купоны
            и монеты,

всем царям —
    еще имеющимся —
        в назидание:

с гильотины неба,
    головой Антуанетты,

солнце
    покатилось
        умирать на зданиях.

Расплылась
    и лип
        и каштанов толпа,

слегка
    листочки ворся.

Прозрачный
    вечерний
        небесный колпак

закрыл
    музейный Версаль.

[1925]