Сергею Есенину

Вы ушли,
    как говорится,
        в мир в иной.

Пустота…
    Летите,
        в звезды врезываясь.

Ни тебе аванса,
    ни пивной.

Трезвость.

Нет, Есенин,
    это
        не насмешка.

В горле
    горе комом —
        не смешок.

Вижу —
    взрезанной рукой помешкав,

собственных
    костей
        качаете мешок.

— Прекратите!
    Бросьте!
        Вы в своем уме ли?

Дать,
    чтоб щеки
        заливал
            смертельный мел?!

Вы ж
    такое
        загибать умели,

что другой
    на свете
        не умел.

Почему?
    Зачем?
        Недоуменье смяло.

Критики бормочут:
    — Этому вина

то…
    да сё…
        а главное,
            что смычки мало,

в результате
    много пива и вина. —

Дескать,
    заменить бы вам
        богему
            классом,

класс влиял на вас,
    и было б не до драк.

Ну, а класс-то
    жажду
        заливает квасом?

Класс — он тоже
    выпить не дурак.

Дескать,
    к вам приставить бы

‎кого из напосто̀в —

стали б
    содержанием
        премного одарённей.

Вы бы
    в день
        писали
            строк по сто́,

утомительно
    и длинно,
        как Доронин.

А по-моему,
    осуществись
        такая бредь,

на себя бы
    раньше наложили руки.

Лучше уж
    от водки умереть,

чем от скуки!

Не откроют
    нам
        причин потери

ни петля,
    ни ножик перочинный.

Может,
    окажись
        чернила в «Англетере»,

вены
    резать
        не было б причины.

Подражатели обрадовались:
    бис!

Над собою
    чуть не взвод
        расправу учинил.

Почему же
    увеличивать
        число самоубийств?

Лучше
    увеличь
        изготовление чернил!

Навсегда
    теперь
        язык
            в зубах затворится.

Тяжело
    и неуместно
        разводить мистерии.

У народа,
    у языкотворца,

умер
    звонкий
        забулдыга подмастерье.

И несут
    стихов заупокойный лом,

с прошлых
    с похорон
        не переделавши почти.

В холм
    тупые рифмы
        загонять колом —

разве так
    поэта
        надо бы почтить?

Вам
    и памятник еще не слит, —

где он,
    бронзы звон
        или гранита грань? —

а к решеткам памяти
    уже
        понанесли

посвящений
    и воспоминаний дрянь.

Ваше имя
    в платочки рассоплено,

ваше слово
    слюнявит Собинов

и выводит
    под березкой дохлой —

«Ни слова,
    о дру-уг мой,
        ни вздо-о-о-о-ха.»

Эх,
    поговорить бы и́наче

с этим самым
    с Леонидом Лоэнгринычем!

Встать бы здесь
    гремящим скандалистом:

— Не позволю
    мямлить стих
        и мять! —

Оглушить бы
    их
        трехпалым свистом

в бабушку
    и в бога душу мать!

Чтобы разнеслась
    бездарнейшая по́гань,

раздувая
    темь
        пиджачных парусов,

чтобы
    врассыпную
        разбежался Коган,

встреченных
    увеча
        пиками усов.

Дрянь
    пока что
        мало поредела.

Дела много —
    только поспевать.

Надо
    жизнь
        сначала переделать,

переделав —
    можно воспевать.

Это время —
    трудновато для пера,

но скажите
    вы,
        калеки и калекши,

где,
    когда,
        какой великий выбирал

путь,
    чтобы протоптанней
        и легше?

Слово —
    полководец
        человечьей силы.

Марш!
    Чтоб время
        сзади
            ядрами рвалось.

К старым дням
    чтоб ветром
        относило

только
    путаницу волос.

Для веселия
    планета наша

‎мало оборудована.

Надо
    вырвать
        радость
            у грядущих дней.

В этой жизни
    помереть
        не трудно.

Сделать жизнь
    значительно трудней.