Мрак

Склоняются долу солнцеподобные лики их.
И просто мрут,
и давятся,
и тонут.
Один за другим уходят великие,
за мастодонтом мастодонт...
Сегодня на Верхарна обиделись небеса. [2]
Думает небо —
дай
Господи,
кому теперь писать?
Неужели Шебуеву[3]?
Впрочем —
пусть их пишут.
Не мне в них рыться.
Я с характером.
Вол сам.
От чтенья их
20 в сердце заводится мокрица
и мозг зарастает густейшим волосом.
И писать не буду.
Лучше
проверю,
не широка ль в «Селекте»[4] средняя луза.
С Фадеем Абрамовичем сяду играть в око. [5]
Есть
у союзников французов
хорошая пословица:
30 «Довольно дураков».
Пусть писатели начинают.
Подожду.
Посмотрю,
какою дрянью заначиняют
чемоданы душ.
Вспомнит толпа о половом вопросе.
Дальше больше оскудеет ум ее.
Пойдут на лекцию Поссе[6]:
«Финики и безумие».
40 Иззахолустничается.
Станет — Чита.
Футуризмом покажется театр Мосоловой[7].
Дома запрется —
по складам
будет читать
«Задушевное слово». [8]
Мысль иссушится в мелкий порошок.
И когда
останется смерть одна лишь ей,
50 тогда...
Я знаю хорошо —
вот что будет дальше.
Ко мне,
уже разукрашенному в проседь,
придет она,
повиснет на шею плакучей ивою:
«Владимир Владимирович,
милый» —
попросит —
60 я сяду
и напишу что-нибудь
замечательно красивое.