Весна (В газетах пишут какие-то дяди)

В газетах
    пишут
        какие-то дяди,

что начал
    любовно
        постукивать дятел.

Скоро
    вид Москвы
        скопируют с Ниццы,

цветы создадут
    по весенним велениям.

Пишут,
    что уже
        синицы

оглядывают гнезда
    с любовным вожделением.

Газеты пишут:
    дни горячей,

налетели
    отряды
        передовых грачей.

И замечает
    естествоиспытательское око,

что в березах
    какая-то
        циркуляция соков.

А по-моему —
    дело мрачное:

начинается
    горячка дачная.

Плюнь,
    если рассказывает
        какой-нибудь шут,

как дачные вечера
    милы,
        тихи́.

Опишу

хотя б,
    как на даче
        выделываю стихи.

Не растрачивая энергию
    средь ерундовых трат,

решаю твердо
    писать с утра.

Но две девицы,
    и тощи
        и рябы́,

заставили идти
    искать грибы.

Хожу в лесу-с,

на каждой колючке
    распинаюсь, как Иисус.

Устав до того,
    что не ступишь на́ ноги,

принес сыроежку
    и две поганки.

Принесши трофей,

еле отделываюсь
    от упомянутых фей.

С бумажкой
    лежу на траве я,

и строфы
    спускаются,
        рифмами вея.

Только
    над рифмами стал сопеть,
        и —

меня переезжает
    кто-то
        на велосипеде.

С балкона,
    куда уселся, мыча,

сбежал
    во внутрь
        от футбольного мяча.

Полторы строки намарал —

и пошел
    ловить комара.

Опрокинув чернильницу,
    задув свечу,

подымаюсь,
    прыгаю,
        чуть не лечу.

Поймал,
    и при свете
        мерцающих планет

рассматриваю —
    хвост малярийный
        или нет?

Уселся,
    но слово
        замерло в горле.

На кухне крик:
    — Самовар сперли! —

Адамом,
    во всей первородной красе,

бегу
    за жуликами
        по василькам и росе.

Отступаю
    от пары
        бродячих дворняжек,

заинтересованных
    видом
        юных ляжек.

Сел
    в меланхолии.

В голову
    ни строчки
        не лезет более.

Два.

Ложусь в идиллии.

К трем часам —
    уснул едва,

а четверть четвертого
    уже разбудили.

На луже,
    зажатой
        берегам в бока,

орет
    целуемая
        лодочникова дочка…

«Славное море —
    священный Байкал,

Славный корабль —
    омулевая бочка».