Мексика

О, как эта жизнь читалась взасос!

Идёшь.
    Наступаешь на ноги.

В руках
    превращается
        ранец в лассо,

а клячи пролёток —
    мустанги.

Взаправду
    игрушечный
        рос магазин,

ревел
    пароходный гудок.

Сейчас же
    сбегу
        в страну мокасин —

лишь сбондю
    рубль и бульдог.

А сегодня —
    это не умора.

Сколько миль воды
    винтом нарыто,—

и встаёт
    живьём
        страна Фениамора

Купера
    и Майн Рида.

Рёв сирен,
    кончается вода.

Мы прикручены
    к земле
        о локоть локоть.

И берёт
    набитый «Лефом»
        чемодан

Монтигомо
    Ястребиный Коготь.

Глаз торопится слезой налиться.
Как? чему я рад? —

— Ястребиный Коготь!
    Я ж
        твой «Бледнолицый

Брат».

Где товарищи?
    чего таишься?

Помнишь,
    из-за клумбы

стрелами
    отравленными
        в Кутаисе

били
    мы
        по кораблям Колумба? —

Цедит
    злобно
        Коготь Ястребиный,

медленно,
    как треснувшая крынка:

— Нету краснокожих — истребили
гачупины с гринго.

Ну, а тех из нас,
    которых
        пульки

пощадили,
    просвистевши мимо,

кабаками
    кактусовый «пульке»

добивает
    по 12-ти сантимов.

Заменила
    чемоданов куча

стрелы,
    от которых
        никуда не деться...—

Огрызнулся
    и пошёл,
        сомбреро нахлобуча

вместо радуги
    из перьев
        птицы Кетцаль.

Года и столетья!
    Как ни косите

склонённые головы дней,—

корявые камни
    Мехико-сити

прошедшее вышепчут мне.

Это
    было
        так давно,
            как будто не было.

Бабушки столетних попугаев
    не запомнят.

Здесь
    из зыби озера
        вставал Пуэбло,

дом-коммуна
    в десять тысяч комнат.

И золото
    между озёрных зыбей

лежало,
    аж рыть не надо вам.

Чего ещё,
    живи,
        бронзовей,

вторая сестра Элладова!

Но очень надо
    за морем
        белым,

чего индейцу не надо.

Жадна
    у белого
        Изабелла,

жена
    короля Фердинанда.

Тяжек испанских пушек груз.

Сквозь пальмы,
    сквозь кактусы лез

по этой дороге
    из Вера-Круц

генерал
    Эрнандо Кортес.

Пришёл.
    Вода студёная
        хочет

вскипеть кипятком
    от огня.

Дерутся
    72 ночи

и 72 дня.

Хранят
    краснокожих
        двумордые идолы.

От пушек
    не видно вреда.

Как мышь на сало,
    прельстясь на титулы,

своих
    Моктецума предал.

Напрасно,
    разбитых
        в отряды спаяв,

Гватемок
    в озёрной воде
        мок.

Что
    против пушек
        стрелёнка твоя!..

Под пытками
    умер Гватемок.

И вот стоим,
    индеец да я.

Товарищ
    далёкого детства,

он умер,
    чтоб в бронзе
        веками стоять

наискосок от полпредства.

Внизу
    громыхает
        столетий орда,

и горько стоять индейцу.

Что братьям его,
    рабам,
        чехарда

всех этих Хуэрт
    и Диэцов?..

Прошла
    годов трезначная сумма.

Героика
    нынче не тема.

Пивною маркой стал Моктецума,

пивною маркой —
    Гватемок.

Буржуи
    всё
        под одно стригут.

Вконец обесцветили мир мы.

Теперь
    в утешенье земле-старику

лишь две
    конкурентки фирмы.

Ни лиц пожелтелых,
    ни солнца одёж.

В какую
    огромную лупу,

в какой трущобе
    теперь
        найдёшь

сарапе и Гваделупу?

Что Рига, что Мехико —
    родственный жанр.

Латвия
    тропического леса.

Вся разница:
    зонтик в руке у рижан,

а у мексиканцев
    «Смит и Вессон».

Две Латвии
    с двух земных боков —

различные собой они

лишь тем,
    что в Мексике
        режут быков

в театре,
    а в Риге —
        на бойне.

И совсем как в Риге,
    около пяти,

проклиная
    мамову опеку,

фордом
    разжигая жениховский аппетит,

кружат дочки
    по Чапультапеку.

А то,
    что тут урожай фуража,

что в пальмы земля разодета,

так это от солнца,—
    сиди
        и рожай

бананы в президентов.

Наверху министры
    в бриллиантовом огне.

Под —
    народ.
        Голейший зад виднеется.

Без штанов,
    во-первых, потому, что нет,

во-вторых,—
    не полагается:
        индейцы.

Обнищало
    моктецумье племя,
        и стоит оно

там,
    где город
        выбег
            на окраины прощаться

перед вывеской
    муниципальной:
        «Без штанов

в Мехико-сити
    вход воспрещается».

Пятьсот
    по Мексике
        нищих племён,

а сытый
    с одним языком:

одной рукой выжимает в лимон,
одним запирает замком.

Нельзя
    борьбе
        в племена рассекаться.

Нищий с нищими
    рядом!

Несись
    по земле
        из страны мексиканцев,

роднящий крик:
    «Камарада!»

Голод
    мастер людей равнять.

Каждый индеец,
    кто гол.

В грядущем огне
    родня-головня

ацтек,
    метис
        и креол.

Мильон не угробят богатых лопаты.

Страна!
    Поди,
        покори её!

Встают
    взамен одного Запаты

Гальваны,
    Морено,
        Карио.

Сметай
    с горбов
        толстопузых обузу,

ацтек,
    креол
        и метис!

Скорей
    над мексиканским арбузом,

багровое знамя, взметись!

20 июля 1925 г. Мехико-сити