Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви

Простите
    меня,
        товарищ Костров,
с присущей
    душевной ширью,
что часть
    на Париж отпущенных строф
на лирику
    я
        растранжирю.
Представьте:
    входит
        красавица в зал,
в меха
    и бусы оправленная.
Я
    эту красавицу взял
        и сказал:
— правильно сказал
    или неправильно?—
Я, товарищ,—
    из России,
знаменит в своей стране я,
я видал
    девиц красивей,
я видал
    девиц стройнее.
Девушкам
    поэты любы.
Я ж умен
    и голосист,
заговариваю зубы —
только
    слушать согласись.
Не поймать
    меня
        на дряни,
на прохожей
    паре чувств.
Я ж
    навек
        любовью ранен —
еле-еле волочусь.
Мне
    любовь
        не свадьбой мерить:
разлюбила —
    уплыла.
Мне, товарищ,
    в высшей мере
наплевать
    на купола.
Что ж в подробности вдаваться,
шутки бросьте-ка,
мне ж, красавица,
    не двадцать,—
тридцать…
    с хвостиком.
Любовь
    не в том,
        чтоб кипеть крутей,
не в том,
    что жгут у́гольями,
а в том,
    что встает за горами грудей
над
    волосами-джунглями.
Любить —
    это значит:
        в глубь двора
вбежать
    и до ночи грачьей,
блестя топором,
    рубить дрова,
силой
    своей
        играючи.
Любить —
    это с простынь,
        бессонницей
            рваных,
срываться,
    ревнуя к Копернику,
его,
    а не мужа Марьи Иванны,
считая
    своим
        соперником.
Нам
    любовь
        не рай да кущи,
нам
    любовь
        гудит про то,
что опять
    в работу пущен
сердца
    выстывший мотор.
Вы
    к Москве
        порвали нить.
Годы —
    расстояние.
Как бы
    вам бы
        объяснить
это состояние?
На земле
    огней — до неба…
В синем небе
    звезд —
        до черта.
Если бы я
    поэтом не был,
я б
    стал бы
        звездочетом.
Подымает площадь шум,
экипажи движутся,
я хожу,
    стишки пишу
в записную книжицу.
Мчат
    авто
        по улице,
а не свалят наземь.
Понимают
    умницы:
человек —
    в экстазе.
Сонм видений
    и идей
полон
    до крышки.
Тут бы
    и у медведей
выросли бы крылышки.
И вот
    с какой-то
        грошовой столовой,
когда
    докипело это,
из зева
    до звезд
        взвивается слово
золоторожденной кометой.
Распластан
    хвост
        небесам на треть,
блестит
    и горит оперенье его,
чтоб двум влюбленным
    на звезды смотреть
из ихней
    беседки сиреневой.
Чтоб подымать,
    и вести,
        и влечь,
которые глазом ослабли.
Чтоб вражьи
    головы
        спиливать с плеч
хвостатой
    сияющей саблей.
Себя
    до последнего стука в груди,
как на свиданье,
    простаивая.
прислушиваюсь:
    любовь загудит —
человеческая,
    простая.
Ураган,
    огонь,
        вода
подступают в ропоте.
Кто
    сумеет совладать?
Можете?
    Попробуйте…