Одинокіе огни

Во тьмѣ по улицамъ блуждая
И видя въ окнахъ слабый свѣтъ,
Творящимъ думамъ отдаётся
Невольно истинный поэтъ.

Въ сіяньи свѣчей одинокихъ,
Едва мерцающихъ въ потьмахъ,
Таятся чудные разсказы
Объ настрадавшихся сердцахъ.

Ихъ поздній блескъ напоминаетъ,
Какъ и блудящіе огни,
Про жизнь загубленную рано,
Про рано порванные дни.

Вотъ огонёкъ подъ самой крышей;
Онъ тускло брезжитъ въ вышинѣ:
Такъ взоры дѣвушки тускнѣютъ
Отъ слёзъ, пролитыхъ въ тишинѣ.

Я вижу: преклонивъ колѣни,
Она молилась, чтобы вновь,
Окончивъ день работы спѣшной,
Ночь провести среди трудовъ.

Бѣдняжка шьётъ нарядъ невѣстѣ:
Той снится сонъ любви живой,
А ей на заработокъ купятъ,
Быть-можетъ, саванъ гробовой.

Скорѣе прочь! Звѣздою яркой
Ещё огонь блеститъ въ потьмахъ;
Онъ отдалился, будто хочетъ
Отъ смертныхъ скрыться въ небесахъ.

Жизнь неизвѣстнаго поэта
Тамъ мчится мирно, какъ ручей:
Доволенъ онъ своимъ созданьемъ
И одобреньями друзей.

Счастливцу снятся годы славы,
Любви, восторга — чудный сонъ!
Онъ гордъ и смѣлъ въ виду побѣды;
Но что-то послѣ скажетъ онъ?

Ещё огонь! Какъ свѣтъ лампады,
Горящей въ храмѣ по ночамъ,
Сквозь сторы плотныя въ окошкѣ
Едва замѣтенъ онъ глазамъ.

Здѣсь есть больной. Зари румяной
Онъ ждётъ съ тревогою въ глазахъ
И, можетъ-быть, онъ хочетъ встрѣтить
Её не здѣсь, а въ небесахъ.

Бой однозвучный раздаётся:
Онъ тихо стонетъ: «полночь бьётъ!»
И вспоминаетъ пѣсню няни,
Что всѣхъ болящихъ Богъ спасётъ.

Но дальше къ радостнымъ картинамъ!
Вотъ этотъ чудный, пышный домъ:
Какъ лучезарное видѣнье,
Живётъ душа святая въ нёмъ.

Тамъ сквозь пурпурныя завѣсы,
Какъ молодого утра свѣтъ,
Какъ дня безоблачнаго вѣстникъ,
Свѣча отрадный шлётъ привѣтъ.

И въ этихъ мраморныхъ палатахъ,
Среди картинъ, каріатидъ,
Въ отрадномъ мирѣ и покоѣ
Ихъ фея добрая царитъ.

Она не спитъ въ часы ночные,
Когда лишь скорбь мѣшаетъ спать —
И эту скорбь вполнѣ узнала
Она, заботливая мать.

Передъ больнымъ своимъ ребёнкомъ,
Въ тоскѣ мучительной своей,
Она забыла пиръ весёлый,
Гдѣ всё соскучилось по ней.

И роскошь бальнаго наряда,
И ароматъ цвѣтовъ живыхъ
Ничтожны кажутся въ сравненьи
Съ богатствомъ чувствъ ея святыхъ.

Не складки бѣлаго атласа
Ей украшенье — а любовь
И милліонъ благословеній
Спасённыхъ ею бѣдняковъ.

Ея ребёнокъ на лекарство
Глядитъ, готовясь зарыдать;
Но вотъ плѣнительную сказку
Ему придумываетъ мать:

«Когда-то на востокѣ
Ребёнокъ царскій жилъ;
Какъ сказочный царевичъ,
Онъ былъ и добръ, и милъ.

«Отецъ его былъ сильнымъ
Восточныхъ странъ царёмъ,
Имѣлъ сады и замки
На берегу морскомъ;

«Но онъ не зналъ покоя
И радости не зналъ:
Хорошенькій царевичъ,
Сынокъ его хворалъ.

«И вотъ узнала тётя,
Одна изъ добрыхъ фей,
Что царь-отецъ скучаетъ,
Что мать не спитъ ночей.

«Къ царевичу на помощь
Спѣшитъ она скорѣй,
Въ цвѣточной колесницѣ,
На парѣ голубей.

«Поспѣшно облетаетъ
Постель его кругомъ,
Съ плѣнительною пѣснью,
Съ таинственнымъ жезломъ.

«Тогда сквозь полъ внезапно
Пробилися кусты
И сладкимъ ароматомъ
Повѣяли цвѣты.

«И сокъ цвѣтовъ душистыхъ
Напиткомъ сладкимъ сталъ —
И пилъ его царевичъ,
И больше не хворалъ.

«И изъ героевъ славныхъ
Онъ самымъ сильнымъ былъ,
И западъ отдалённый
Востоку покорилъ.

«И этотъ чай душистый
Съ-тѣхъ-поръ больнымъ даютъ,
И феи горько плачутъ,
Когда его не пьютъ.»

Смѣясь, ребёнокъ полусонный
За чашкой тянется рукой
И образъ феи благосклонной
Онъ ясно видитъ предъ собой:

Она съ невольными слезами,
Съ улыбкой матери святой,
Къ нему прижалася устами.
Дай Богъ ей вѣчно быть такой!

Перевод: Александр Константинович Шеллер-Михайлов.