Вкушающие лотос (перевод К. Д. Бальмонта)

«Смелей!» воскликнул он. «Вон там, в туманной дали,
«Причалим мы к земле». Чуть пенилась вода.
И в сумерки они к чужой стране пристали,
Где сумеречный час как будто был всегда.
В тревожно-чутких снах дышала гладь морская,
Вздымался круг луны над сумраком долин.
И точно бледный дым, поток, с высот сбегая,
Как-будто замедлял свой путь, изнемогая,
И падал по скалам, и медлил межь теснин.

О, тихий край ручьев! Как бледный дым, иные
Скользили медленно по зелени лугов,
Иные падали сквозь тени кружевные,
Роняя дремлющий и пенистый покров.
Огнистая река струила волны в море
Из глубины страны; а между облаков,
Три мертвые горы, в серебряном уборе,
Хранили след зари, и сосны на просторе
Виденьями росли, среди немых снегов.

На Западе Закат, навек завороженный,
Горя, не погасал; и сквозь провалы гор

Виднелась глубь страны, песками окаймленной,
Леса из пышных пальм сплеталися в узор,
Долины и луга, в сверканьи бледной влаги,
Страна, где перемен как-будто нет и нет.
И, бледнолицые, как тени древней саги,
Толпой у корабля сошлися Лотофаги,
В их взорах трепетал вечерний скорбный свет.

Душистые плоды волшебного растенья
Они давали всем, как призраки глядя,
И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,
Как ропот волн стихал, далеко уходя;
Сердца, в сознаньи всех, как струны трепетали,
И, если кто из нас друг с другом говорил,
Невнятные слова для слуха пропадали,
Как-будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,
Как-будто приходя из сумрака могил.

И каждый, хоть не спал, но был в дремоте странной,
Межь солнцем и луной, на взморье, у зыбей,
И каждый видел сон о Родине туманной,
О детях, о жене, любви, — но все скучней
Казался вид весла, все большей тьмой объята
Казалась пена волн, впивающая свет,
И вот один сказал: «Нам больше нет возврата!»
И вдруг запели все: «Скитались мы когда-то.
Наш край родной далек! Для нас возврата нет!»

1

Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
        Чем лепестки отцветших роз,
Нежнее, чем роса, когда она блистает,
        Роняя слезы на утес;
Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
        Когда за морем спит гроза,
Нежней, чем падают усталые ресницы
        На утомленные глаза;
Есть музыка, чей вздох как сладкая дремота,
        Что сходит с неба в тихий час,
Есть мшистая постель, где крепко спит забота
        И где никто не будит нас;
Там дышет гладь реки в согретом полумраке,
        Цветы баюкает волна,
И с выступов глядя, к земле склонились маки,
        В объятьях нежащего сна.

2

Зачем душа болит, чужда отдохновенья,
        Неразлучимая с тоской,
Межь тем как для всего нисходит миг забвенья,
        Всему даруется покой?
Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем,
        Одни лишь мы, венец всего,
Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем,
        В терзаньи сердца своего?
И вечно и всегда трепещут наши крылья,
        И нет скитаниям конца,
И дух целебных снов не сгонит тень усилья

        С печально-бледного лица?
И чужды нам слова чуть слышного завета: —
        «В одном покое торжество».
Зачем же только мы томимся без привета,
        Одни лишь мы, венец всего?

3

Вон там, в глуши лесной, на ветку ветер дышет,
        Из почки вышел нежный лист,
И ветер, проносясь, едва его колышет,
        И он прозрачен и душист.
Под солнцем он горит игрою позолоты,
        Росой мерцает под луной,
Желтеет, падает, не ведая заботы,
        И спит, объятый тишиной.
Вон там, согрет огнем любви, тепла и света,
        Ростет медовый сочный плод,
Созреет, и с концом зиждительного лета
        На землю мирно упадет.
Всему есть мера дней; взлелеянный весною,
        Цветок не ведает труда,
Он вянет, он цветет, с землей своей родною
        Не разлучаясь никогда.

4

Враждебен небосвод, холодный, темносиний,
        Над темносинею волной,
И смерть предел всего, и мы идем пустыней,
        Живя тревогою земной.
Что может длиться здесь? Едва пройдет мгновенье,

        Умолкнут бледные уста.
Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
        Земля для нас навек пуста.
Мы лишены всего. — Нам ничего не надо.
        Все тонет в сумрачном Былом.
Оставьте нас одних. Какая нам отрада —
        Вести борьбу с упорным злом?
Что нужды восходить, в стремленьи бесконечном,
        По восходящей в высь волне?
Все дышет, чтоб иметь удел в покое вечном,
        Все умирает в тишине.
Все падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
        Как чуть плеснувшая волна.
О, дайте нам покой, хоть черный, хоть могильный,
        О, дайте смерти или сна.

5

Глаза полузакрыв, как сладко слушать шопот
        Едва звенящего ручья,
И в вечном полусне внимать невнятный ропот
        Изжитой сказки бытия.
И грезить, и дремать, и грезить в неге сонной,
        Как тот янтарный мягкий свет,
Что медлит в высоте над миррой благовонной
        Как-будто много-много лет.
Отдавшись ласковой и сладостной печали,
        Вкушая Лотос день за днем,

Следить, как ластится волна в лазурной дали,
        Курчавясь пеной и огнем.
И видеть в памяти утраченные лица,
        Как сон, как образ неживой,
Навек поблекшие, как стертая гробница,
        Полузаросшая травой.

6

Нам память дорога о нашей брачной жизни,
        О нежной ласке наших жен;
Но все меняется, и наш очаг в отчизне
        Холодным прахом занесен.
Там есть наследники; и наши взоры странны;
        Мы потревожили бы всех,
Как привидения, мы не были б желанны
        Среди пиров, где дышет смех.
Быть может, мы едва живем в мечте народа,
        И вся Троянская война,
Все громкие дела теперь лишь гимн рапсода,
        Времен ушедших старина.
Там смута, может быть; но, если безразсудно
        Забыл народ завет веков,
Пусть будет то, что есть: Умилостивить трудно
        Всегда взыскательных богов.
Другая смута есть, что хуже смерти черной, —
        Тоска пред новою борьбой;
До старости седой — борьбу и труд упорный
        Везде встречать перед собой, —
Мучение для тех, в чьих помыслах туманно,
        Кто видел вечную беду,
Чей взор полуослеп, взирая неустанно
        На путеводную звезду.

7

Но здесь, где амарант и моли пышным цветом
        Везде раскинулись кругом,
Где дышут небеса лазурью и приветом
        И веют легким ветерком,
Где искристый поток напевом колыбельным
        Звенит, с пурпурных гор скользя,
Как сладко здесь вкушать в покое беспредельном
        Восторг, что выразить нельзя.
Как нежны голоса, зовущие оттуда,
        Где шлет скала привет скале,
Как нежен цвет воды с окраской изумруда,
        Как мягко льнет акант к земле,
Как сладко здесь дремать, покоясь под сосною,
        И видеть, как простор морей
Уходит без конца широкой пеленою,
        Играя светом янтарей.

8

Здесь Лотос чуть дрожит при каждом повороте,
        Здесь Лотос блещет межь камней,
И ветер целый день, в пленительной дремоте,
        Поет нежней и все нежней.
И впадины пещер, и сонные долины
        Покрыты пылью золотой.
О, долго плыли мы, и волны-исполины
        Грозили каждый миг бедой, —
Мы ведали труды, опасности, измену,
        Когда средь стонущих громад

Чудовища морей выбрасывали пену,
        Как многошумный водопад.
Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,
        Пребыть в прозрачной полумгле,
Покоясь на холмах, бесстрастные, как боги,
        Без темной думы о земле.
Там где-то далеко под ними свищут стрелы,
        Пред ними нектар золотой,
Вкруг них везде горят лучистые пределы,
        И тучки рдеют чередой.
С высот они глядят и видят возмущенье,
        Толпу в мучительной борьбе,
Пожары городов, чуму, землетрясенье,
        И руки, сжатые в мольбе.
Но в песне горестной им слышен строй напева
        Иной, что горести лишен,
Как сказка, полная рыдания и гнева,
        Но только сказка, только сон.
Людьми воспетые, они с высот взирают,
        Как люди бьются на земле,
Как жатву скудную с полей они сбирают
        И после тонут в смертной мгле.
Иные, говорят, для горечи бессменной
        Нисходят в грозный черный ад,
Иные держат путь в Элизиум блаженный
        И там на златооках спят.
О, лучше, лучше спать, чем плыть во тьме безбрежной,
        И снова плыть для новых бед.
Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной,
        Пред нами странствий больше нет.