Замок Локсли (перевод О. Н. Чюминой)

1.

    Здесь остаться на минуту я-б один желал.
Если надо—звуком рога дайте мне сигнал.
Предо мною—замок Локсли и, как в те года,
Над его карнизом птицы кружатся всегда,—
Замок Локсли, чья громада высится стеной
Над песками и над темной гладью водяной.
Сколько раз с того балкона в тишине ночей
Я с созвездья Ориона не сводил очей.
Здесь же, с юношей гуляя у прибрежных скал,
Увлечение наукой в нем я пробуждал;
Мне казались золотыми прошлые века,
В настоящем я страданий не знавал пока,
И в грядущее стараясь взором проникать,
Видел я любовь и братство, мир и благодать.

    Лишь весною так румяна первая заря,
Лишь весной так ярок пурпур перьев снигиря,
Лишь весной поют в дубравах горные ручьи
И весной мечтает юность чаще о любви…
Щеки Эмми были бледны, словно у больной,

И глаза ее следили целый день за мной.
Я сказал: кузина Эмми, всей душой любя,
Я хочу такую-ж правду слышать от тебя.
Краска тихо разлилася на ее щеках,
Как сияние рассвета алого в горах.
Эмми быстро отвернулась, тяжело дыша,
Но в глазах ее сияла вся ее душа,
И она шепнула плача:—Я любима, да?
Я сама тебя любила эти все года.—

    И любовь остановила времени полет,
И, казалось, в сне волшебном наша жизнь идет.
Часто утром мы внимали ропоту волны,
И слова ее дышали прелестью весны.
Часто вечером, гуляя между скал вдвоем,
Уносились мы мечтами вслед за кораблем.
Мы внимали пенью птицы, шороху куста,
И сливались воедино души и уста.

    О, моя голубка Эмми—больше не моя!
О, обманчивые волны,—вам вверялся я!
Болей лживая, чем тени призрачные грез,
Испугавшаяся крика и пустых угроз;
Нерешительна душою, волею слаба,
Ты в руках отца—игрушка, мачихи—раба,
Ты не стоишь пожеланий счастья от меня,
Лучшим чувствам и стремленьям низко изменя!
Да, ты будешь опускаться ниже с каждым днем,
И сольешься с тою грязью, что таится в нем:
Ты ничтожество в супруги избрала себе,
И опошлишься в постыдной, мелочной борьбе!
Уж таков закон природы: с пошляком сроднясь,
Вместе с ним ты неизбежно окунешься в грязь.
А когда он охладеет, в мнении своем
Он тебя поставит рядом со своим конем
И с охотничьей собакой… Ты, его жена,
Погляди, вот задремал он, красный от вина,
Подойди к нему с улыбкой, поцелуй его:
Это входит в исполненье долга твоего…
Мозг милорда тяжелеет, и должны развлечь
Сплин его твоя улыбка, ласковая речь.
Он ответит… Смысл ответа—тот же, что всегда…
О, зачем, зачем тебя я не убил тогда!
Лучше-б мы, заснув на веки беспробудным сном,
Лучше-б мы с тобой лежали там, на дне морском!

    О, проклятье предразсудкам, чей тяжелый гнет
Ни любить, ни мыслить смело людям не дает!
О, проклятие обману, пеленой своей
Закрывающему правду от людских очей!
О, проклятье лживым формам! Ими искажен
Общей матери-природы истинный закон.
И проклятие двойное золотым мешкам,
Придающим блеск фальшивый даже медным лбам.

    Я любил тебя, как мало в мире кто любил,
И ужели для забвенья не хватает сил?
Нет, я вырву это чувство, еслиб за одно
Вырвать собственное сердце было суждено!

    Я могу ли в утешенье вспоминать о ней,
О подруге, мной любимой на рассвете дней?
Да, о той, в ком все казалось ясно и светло,
И к кому неудержимо все меня влекло?
Та, которую любил я,—для меня мертва,
А любовь ее и клятвы—лишь одни слова!
Утешенье?.. Но страданье,—говорит поэт,
Лишь одно воспоминанье счастья прежних лет.
Ты борися также с ними, отгоняй их прочь:
Но под шум дождя и ветра, в сумрачную ночь,

Ты увидишь их при свете бледном ночника…
Пред тобою роковая явится рука
И тебе укажет ложе, где тяжелым сном
Засыпает твой избранник, усыплен вином,
И укажет эти слезы, что в тиши ночей
Одиноких, часто льются из твоих очей…
Ты услышишь звуки песен, певшихся тогда,
Ты услышишь, замирая, слово: никогда!
Пред тобой опять воскреснут золотые дни…
О, зажмурь плотнее веки! Позабудь… Засни!

Но тебе пошлет природа утешенья миг:
Все сомненья заглушает первый детский крик.
Я соперника в ребенке вижу своего,
И меня ты позабудешь скоро для него.
На отца любви избыток ты перенесешь…
Ну, а сын? На вас обоих будет он похож!
Я могу себе представить, как, на склоне дней,
Ты мораль читаешь строго дочери своей:
— Увлечения опасны… На себе она
Испытала это прежде… Женщина должна
Покоряться…—О, погибни в пустоте своей,
В этой пошлости ходячей будничных идей!
Ты смирилась, покоряся радостно судьбе,
Ну, а я найду спасенье в деле и борьбе.

Но куда мне постучаться? Где работа? В чем?
Нынче двери отворяют золотым ключем,
И просители толпою осаждают их.
Чтоже делать мне с запасом юных сил моих?
Я в кровавое сраженье шел-бы как на пир,
Но повсюду над враждою торжествует мир.
...............
Отдохну пока душою в думах о былом,
На меня оно повеет светом и теплом,
Я почую тот же трепет, тех же сил прилив,
Тех же светлых упований молодой порыв.
Я опять стремиться буду радостно вперед,
Словно мальчик, что впервые в дальний путь идет,
И, застигнут темнотою, видит все ясней
В отдаленье свет манящий городских огней.
Утомленье забывая, к этим огонькам
Он стремится, и душою—он давно уж там.

Люди—труженики! Братья! Честные бойцы!
Гениальнейших открытий смелые творцы!
Много сделать и доселе удалося вам,
Но в грядущем я не вижу счета чудесам.
Я в мечтаниях отрадных вижу небеса,
Где волшебных галионов веют паруса,
И высоко над равниной плоскою земли,
Меж собой сцепясь отважно—бьются корабли.
В громе бури слышен ясно и сраженья гром,
И на землю капли крови падают дождем…
Но стихает гул орудий с шелестом знамен.
Их сменяет мир всеобщий и союз племен.
Мир настанет вековечный: войны прежних дней
Позабудутся и станут сказкой для детей.

Так мечталось мне, покуда ненависти яд
Не проник мне прямо в сердце, затемняя взгляд.
Отживающим, подгнившим кажется порой
Мне общественного зданья прихотливый строй.
Я изверился и в знанье: двигаясь вперед,
Черепахою наука медленно ползет…
Но я верю: не бесцельно шел за веком век,
С их теченьем развивался духом человек.
Если он не пожинает плод своих трудов—
Эта жатва остается для его сынов.
Знанье движется, но мудрость медлит на пути.
Пусть погибнут единицы—лишь бы мир спасти!

Чу! Я слышу, затрубили в рог мои друзья,
Им казалася постыдной эта страсть моя,
Я и сам ее стыжуся… Да, во мне должна
Навсегда теперь умолкнуть прежняя струна…
О, я вижу, что до селе в сердце сохранил
Все стремления былого и надежды пыл…,
И теперь же с замком Локсли я прощусь на век,
Я, грозою не сраженный, гибели избег.
Вот, я вижу, над болотом поднялся туман,
Скоро, скоро разразится грозный ураган…
Если он на замок Локсли молнией падет—
Я и тут не обернуся: я иду вперед!

1893 г.