На улицах Парижа

(Весною 1871 г.).

Вот еще одну из многих,
          Дочь нужды, дитя народа,
Расстрелять ведут,— и слышен
          Крик: да здравствует свобода!

Палачи, должно-быть, пьяны,
          Жертва их взята ошибкой…
На её поблекших губках
          Ужас борется с улыбкой.

Выбиваются, спадают
          Косы из-под шляпки сбитой,
Локти связаны, изорван
          Лиф, под праздник ею сшитый.

Тонкий очерк бледной груди
          Тронут отблеском рассвета,
Утро блещет по мансардам,
          Ей навстречу дышит лето.

— «Боже мой! какое утро!»
          Говорит она разбитым,
Слабым голосом, шагая
          Меж солдат по звонким плитам.

«Ах, как голуби высоко
          Реют!.. А на мне всё смято,
Всё изорвано,— схватили,
          Повели,— ведут куда-то…

Говорят, меня Всевышний
          Не обидел красотою…
Что ж я сделала? за что вы
          Так безжалостны со мною?

Не за то ли, что случайно,
          Ради самосохраненья,
Я и Жан мой отбивались
          От ночного нападенья?

Всё-то мы делили вместе:
          И любовь, и хлеб, и воду…
О! как глупо умереть мне
          В эту чудную погоду!»

Стой!.. Пришли… Площадка… Стены…
          Дверь, заросшая бурьяном…
И затих вдруг лепет жертвы,
          Заглушенный барабаном.

Страшной ненависти буря
          Дымным залпом разразилась,
И в крови — в могилу,— в мусор,
          Как цветок, она свалилась.

Солнце встало над Парижем,
          И ясна была погода…
Лишь грозой носился пьяный
          Крик: да здравствует свобода!