Что с ней?

I.

Когда из пелен порывалась она,
          Молилась и жарко мечтала,
Растленная жизнь, зла и грязи полна,
          Ей раны свои обнажала.

И в лучшие дни, как цвела красота,
          Мечты её вяли и вяли;
Ни ласковых слов не шептали уста,
          Ни детских молитв не шептали.

Пытливым огнем из-под темных ресниц
          Мерцая, в ней мысль загоралась.
В те дни много-много запретных страниц
          В бессонные ночи читалось…

Ее жажда правды томила до слез…
          На Западе бури шумели,
И к нам проникал за вопросом вопрос,
          Как ветер, свистя в наши щели…

От этого вольного ветра спасти
          Нельзя лицемерной морали,
Когда люди свято велят вам блюсти
          Всё то, что они попирали…

II.

И дух отрицанья ее посетил,
          Он понял, какая в ней сила;
Он юную душу настолько пленил,
          Насколько душа та — изныла;

Науку, семью, государство, права,
          Религию, гений, искусство,—
Всё, всё превратил он в пустые слова,
          Насилуя разум и чувство.

«Иди,— говорил он,— иди вслед за мной,
          И будет твой путь — путь свободный,

И скоро среди мастерских мы с тобой
          Сойдемся на тризне народной.

На каждой версте — будет общий дворец;
          За труд — будет плата любовью;
И будет тогда отрицанью конец,—
          Созреет — политое кровью».

И эти туманные речи она
          При нас горячо повторяла;
Её слабый голос дрожал, как струна,
          В нем гордая вера звучала.

III.

А время всё шло,— шло, и много надежд,
          Им грубо задетых, сломалось.
Чадясь, погасали восторги невежд,—
          И мысль на ветру колебалась.

Поблекло лицо её,— в темных глазах
          Мысль робким огнем чуть мелькала,
И уж не улыбка на бледных устах,—
          Тень прежней улыбки блуждала.

Её предреканьям послушный кружок
          Давно позабыл её грёзы;
У каждого путь свой — и свой уголок
          Нашелся для грёз и для прозы.

И тот, кто взял дань с её сердца, и тот
          Пошел уж другою дорогой,
Ей бросивши на руки много забот
          И грудь познакомив с тревогой…

И вот, чтоб друзей не осталось следа,
          Нужда в её дверь постучалась…
И билась она, и искала труда,—
          И где теперь? Что с нею сталось?

IV.

Ушла ли на Запад она, в край чужой,
          Где жатва давно уж созрела,
И всё, что не смято в ней братской враждой,
          Для новой вражды уцелело?

Ушла ли она в наши степи,— туда,
          Где нет ни конца, ни начала,

Где требует время иного труда
          И веры иного закала?

Или, изможденная страшной борьбой,
          В чаду, в тесноте еле дышит,
И чуткая, слышит бред жизни хмельной
          И — Боже!— неужели слышит,—

Как дух отрицанья глумится над ней,
          И даже ее отрицает,
Ее,— кто ему в жертву нес радость дней
          И ради его погибает!

Ожесточенная — вряд ли поймет,
          Что в бездне людских заблуждений
Лишь только поэт искры сердца найдет,
          А искры ума — только гений.