Во весь голос

Первое вступление в поэму

Уважаемые
    товарищи потомки!
Роясь
    в сегодняшнем
        окаменевшем говне,
наших дней изучая потёмки,
вы,
    возможно,
        спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
    ваш учёный,
кроя эрудицией
    вопросов рой,
что жил-де такой
    певец кипячёной
И ярый враг воды сырой.
Профессор,
    снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
    о времени
        и о себе.
Я, ассенизатор
    и водовоз,
революцией
    мобилизованный и призванный,
ушёл на фронт
    из барских садоводств
поэзии —
    бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
    дачка,
        водь
            и гладь —
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льёт из лейки,
кто кропит,
    набравши в рот —
кудреватые Митрейки,
    мудреватые Кудрейки —
кто их к чёрту разберёт!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н…»
Неважная честь,
    чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
    где харкает туберкулёз,
где блядь с хулиганом
    да сифилис.
И мне
    агитпроп
        в зубах навяз,
и мне бы
    строчить
        романсы на вас —
доходней оно
    и прелестней.
Но я
    себя
        смирял,
            становясь
на горло
    собственной песне.
Слушайте,
    товарищи потомки,
агитатора,
    горлана-главаря.
Заглуша
    поэзии потоки,
я шагну
    через лирические томики,
как живой
    с живыми говоря.
Я к вам приду
    в коммунистическое далеко́
не так,
    как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдёт
    через хребты веков
и через головы
    поэтов и правительств.
Мой стих дойдёт,
    но он дойдёт не так, —
не как стрела
    в амурно-лировой охоте,
не как доходит
    к нумизмату стёршийся пятак
и не как свет умерших звёзд доходит.
Мой стих
    трудом
        громаду лет прорвёт
и явится
    весомо,
        грубо,
            зримо,
как в наши дни
    вошёл водопровод,
сработанный
    ещё рабами Рима.
В курганах книг,
    похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
    с уважением
        ощупывайте их,
как старое,
    но грозное оружие.
Я
    ухо
        словом
            не привык ласкать;
ушку девическому
    в завиточках волоска
с полупохабщины
    не разалеться тронуту.
Парадом развернув
    моих страниц войска,
я прохожу
    по строчечному фронту,
Стихи стоят
    свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
    и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
    к жерлу прижав жерло
нацеленных
    зияющих заглавий.
Оружия
    любимейшего
        род,
готовая
    рвануться в гике,
застыла
    кавалерия острот,
поднявши рифм
    отточенные пики.
И все
    поверх зубов вооружённые войска,
что двадцать лет в победах
    пролетали,
до самого
    последнего листка
я отдаю тебе,
    планеты пролетарий.
Рабочего
    громады класса враг —
он враг и мой,
    отъявленный и давний.
Велели нам
    идти
        под красный флаг
года труда
    и дни недоеданий.
Мы открывали
    Маркса
        каждый том,
как в доме
    собственном
        мы открываем ставни,
но и без чтения
    мы разбирались в том,
в каком идти,
    в каком сражаться стане.
Мы
    диалектику
        учили не по Гегелю.
Бряцанием боёв
    она врывалась в стих,
когда
    под пулями
        от нас буржуи бегали,
как мы
    когда-то
        бегали от них.
Пускай
    за гениями
        безутешною вдовой
плетётся слава
    в похоронном марше —
умри, мой стих,
    умри, как рядовой,
как безымянные
    на штурмах мёрли наши!
Мне наплевать
    на бронзы многопудье,
мне наплевать
    на мраморную слизь.
Сочтёмся славою —
    ведь мы свои же люди, —
пускай нам
    общим памятником будет
построенный
    в боях
        социализм.
Потомки,
    словарей проверьте поплавки:
из Леты
    выплывут
        остатки слов таких,
как «проституция»,
    «туберкулёз»,
        «блокада».
Для вас,
    которые
        здоровы и ловки,
поэт
    вылизывал
        чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
    я становлюсь подобием
чудовищ
    ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
    давай быстрей протопаем,
протопаем
    по пятилетке
        дней остаток.
Мне
    и рубля
        не накопили строчки,
краснодеревщики
    не слали мебель на́ дом.
И кроме
    свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
    мне ничего не надо.
Явившись
    в Це Ка Ка
        идущих
            светлых лет,
над бандой
    поэтических
        рвачей и выжиг
я подыму,
    как большевистский партбилет,
все сто томов
    моих
        партийных книжек.
декабрь 1929 — январь 1930