Парижанка

Вы себе представляете
    парижских женщин

с шеей разжемчуженной,
    разбриллиантенной
        рукой…

Бросьте представлять себе!
    Жизнь —
        жестче —

у моей парижанки
    вид другой.

Не знаю, право,
    молода
        или стара она,

до желтизны
    отшлифованная
        в лощеном хамье.

Служит
    она
        в уборной ресторана —

маленького ресторана —
    Гранд-Шомьер.

Выпившим бургундского
    может захотеться

для облегчения
    пойти пройтись.

Дело мадмуазель
    подавать полотенце,

она
    в этом деле
        просто артист.

Пока
    у трюмо
        разглядываешь прыщик,

она,
    разулыбив
        облупленный рот,

пудрой подпудрит,
    духами попрыщет,

подаст пипифакс
    и лужу подотрет.

Раба чревоугодий
    торчит без солнца,

в клозетной шахте
    по суткам
        клопея,

за пятьдесят сантимов!
    (По курсу червонца

с мужчины
    около
        четырех копеек.)

Под умывальником
    ладони омывая,

дыша
    диковиной
        парфюмерных зелий,

над мадмуазелью
    недоумевая,

хочу
    сказать
        мадмуазели:

— Мадмуазель,
    ваш вид,
        извините,
            жалок.

На уборную молодость
    губить не жалко вам?

Или
    мне
        наврали про парижанок,

или
    вы, мадмуазель,
        не парижанка.

Выглядите вы
    туберкулезно
        и вяло.

Чулки шерстяные…
    Почему не шелка?

Почему
    не шлют вам
        пармских фиалок

благородные мусью
    от полного кошелька? —

Мадмуазель молчала,
    грохот наваливал

на трактир,
    на потолок,
        на нас.

Это,
    кружа
        веселье карнавалово,

весь
    в парижанках
        гудел Монпарнас.

Простите, пожалуйста,
    за стих раскрежещенный

и
    за описанные
        вонючие лужи,

но очень
    трудно
        в Париже
            женщине,

если
    женщина
        не продается,
            а служит.