К Вяземскому. Ответ на его послание к друзьям

Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и Поэт!
Проблему, что в тебе ни крошки дара нет,
      Ты вздумал доказать посланьем,
В котором, на беду, стих каждый заклеймен
            Высоким дарованьем!
Притворство в сторону! знай, друг, что осужден
            Ты своенравными богами
      На свете жить и умереть с стихами,
Так точно, как орел над тучами летать,
Как благородный конь кипеть пред знаменами,
Как роза на лугу весной благоухать!
Сноси ж без ропота богов определенье!
Не мысли почитать успех за обольщенье
            И содрогаться от похвал!
      Хвала друзей — Поэту вдохновенье!
      Хвала невежд — бряцающий кимвал!
Страшися, мой певец, не смелости, но лени!
Под маской робости не скроешь ты свой дар;
А тлеющий в твоей груди священный жар
Сильнее, чем друзей и похвалы и пени!
Пиши, когда писать внушает Аполлон!
К святилищу, где скрыт его незримый трон,
Известно нам, ведут бесчисленны дороги;
            Прямая же одна!
И только тех очам она, мой друг, видна,
Которых колыбель парнасским лавром боги
Благоволили в час рожденья осенить!
На славном сем пути певца встречает Гений;
И, весел посреди божественных явлений,
Он с беззаботностью младенческой идет,
      Куда рукой неодолимой,
Невидимый толпе, его лишь сердцу зримой,
      Крылатый проводник влечет!
Блажен, когда, ступив на путь, он за собою
Покинул гордости угрюмой суеты
И славолюбия убийственны мечты!
Тогда с свободною и ясною душою
Наследие свое, великолепный свет,
Он быстро на крылах могущих облетает
      И, вдохновенный, восклицает,
Повсюду зря красу и благо: я Поэт!
Но горе, горе тем, на коих Эвмениды,
      За преступленья их отцов,
      Наслали Фурию стихов!
Для них страшилищи и Феб и Аониды!
      И визг карающих свистков
Во сне н наяву их робкий слух терзает!
Их жребий — петь назло суровых к ним судей!
Чем громозвучней смех, тем струны их звучней,
И лира, наконец, к перстам их прирастает!
До Леты гонит их свирепый Аполлон;
Но и забвения река их не спасает!
И на брегу ее, сквозь тяжкий смерти сон,
Их тени борются с бесплотными свистками!
Но, друг, не для тебя сей бедственный удел!
Природой научен, ты верный путь обрел!
      Летай неробкими перстами
      По очарованным струнам
И Музы не страшись! В нерукотворный храм
Стезей цветущею, но скрытою от света
            Она ведет Поэта.
      Лишь бы любовью красоты
И славой чистою душа в нас пламенела,
Лишь бы, минутное отринув, с высоты
      Она к бессмертному летела —
И Муза счастия богиней будет нам!
Пускай слепцы ползут по праху к похвалам,
      Венцов презренных ищут в прахе
И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе,
      Чтобы прелестница-хвала,
Как облако, из их объятий не ушла!
Им вечно не узнать тех чистых наслаждений,
Которые дает нам бескорыстный Гений,
            Природы властелин,
Парящий посреди безбрежного пучин,
Красы верховной созерцатель
И в чудном мире сем чудесного создатель!
Мой друг, святых добра законов толкователь,
Поэт на свете сем — всех добрых семьянин!
И сладкою мечтой потомства оживленной...
      Но нет! потомство не мечта!
Не мни, чтоб для меня в дали его священной
Одних лишь почестей блистала суета!
Пускай правдивый суд потомством раздается,
Ему внимать наш прах во гробе не проснется,
Не прикоснется он к бесчувственным костям!
Потомство говорит, мой друг, одним гробам;
Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны!
Но в жизни мысль о нем нам спутник благодатный!
      Надежда сердцем жить в веках,
Надежда сладкая — она не заблужденье;
      Пускай покроет лиру прах —
      В сем прахе не умолкнет пенье
      Душой бессмертной полных струн!
      Наш гений будет, вечно юн,
      Неутомимыми крылами
Парить над дряхлыми племен и царств гробами;
И будет пламень, в нас горевший, согревать
Жар славы, благости и смелых помышлений
      В сердцах грядущих поколений;
Сих уз ни Крон, ни смерть не властны разорвать!
Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать
Над нашею с землей сравнявшейся могилой —
Что счастием для нас в минутной жизни было,
То будет счастием для близких нам сердец
И долго после нас; грядущих лет певец
      От лиры воспылает нашей;
      Внимая умиленно ей,
      Страдалец подойдет смелей
      К своей ужасной, горькой чаше
И волю промысла, смирясь, благословит;
      Сын славы закипит,
      Ее послышав, бранью,
И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью...
Давно в развалинах Сабинский уголок,
И веки уж над ним толпою пролетели —
Но струны Флакковы еще не онемели!
И, мнится, не забыл их звука тот поток
      С одушевленными струями,
Еще шумящий там, где дружными ветвями
В кудрявые венцы сплелися древеса.
Там, под вечер, когда невидимо роса
С роскошной свежестью на землю упадает,
И мирты спящие Селена осребряет,
      Дриад стыдливых хоровод
Кружится по цветам, и тень их пролетает
      По зыбкому зерцалу вод!
Нередко, в тихий час, как солнце на закате
Лиет румяный блеск на море вдалеке,
И мирты темные дрожат при ветерке,
      На ярком отражаясь злате, —
Вдруг разливается как будто тихий звон,
И ветерок, и струй журчанье утихает,
      Как бы незримый Аполлон
      Полетом легким пролетает —
И путник, погружен в унылость, слышит глас:
      „О смертный! жизнь стрелою мчится!
      Лови, лови летящий час!
      Он, улетев, не возвратится“.