К Воейкову (О Воейков! Видно, нам)

К Воейкову

О Воейков! Видно, нам
      Помышлять об исправленье!
Если должно верить снам,
      Скоро Пинда-преставленье,
Скоро должно наступить!
      Скоро, за летящим громом,
Аполлон придет судить
      По стихам, а не по томам!

Нам известно с древних лет,
      Сны, чудовищей явленья
Грозно-пламенных комет
      Предвещали измененья
В муравейнике земном!
      И всегда бывали правы
Сны в пророчестве своем.
      В мире Феба те ж уставы!

Тьма страшилищ меж стихов,
      Тьма чудес... дрожу от страху!
Зрел обверткой пирогов
      Я недавно Андромаху.
Зрел, как некий Асмодей
      Мазал, вид приняв лакея,
Грозной кистию своей
      На заклейку окон Грея.

Зрел недавно, как Пиндар,
      В воду огнь свой обративши,
Затушил в Москве пожар,
      Всю дожечь ее грозивший.
Зрел, как Сафу бил голик,
      Как Расин кряхтел под тестом,
Зрел окутанный парик
      И Электрой и Орестом.

Зрел в ночи, как в высоте
      Кто-то, грозный и унылый,
Избоченясь, на коте
      Ехал рысью; в шуйце вилы,
А в деснице грозный Ик;
      По-славянски кот мяукал,
А внимающий старик
      В такт с усмешкой Иком тукал.

Сей скакун по небесам
      Прокатился метеором;
Вдруг отверзтый вижу храм,
      И к нему идут собором
Феб и музы... Что ж? О страх!
      Феб — в ужасных рукавицах,
В русской шапке и котах;
      Кички на его сестрицах!

Старика ввели во храм,
      При печальных Смехов ликах
В стихарях Амуры там
      И хариты в черевиках!
На престоле золотом
      Старина сидит богиня;
Одесную Вкус с бельмом,
      Простофиля и разиня.

И как будто близ жены,
      Поручив кота Эроту,
Сел старик близ Старины,
      Силясь скрыть свою перхоту.
И в гудок для пришлеца
      Феб ударил с важным тоном,
И пустилась голубца
      Мельпомена с Купидоном.

Важно бил каданс старик
      И подмигивал старушке;
И его державный Ик
      Перед ним лежал в кадушке.
Тут к престолу подошли
      Стихотворцы для присяги;
Те под мышками несли
      Расписные с квасом фляги;

Тот тащил кису морщин,
      Тот прабабушкину мушку,
Тот старинных слов кувшин,
      Тот кавык и юсов кружку,
Тот перину из бород,
      Древле бритых в Петрограде;
Тот славянский перевод
      Басен Дмитрева в окладе.

Все, воззрев на Старину,
      Персты вверх и, ставши рядом:
„Брань и смерть Карамзину! —
      Грянули, сверкая взглядом. —
Зубы грешнику порвем,
      Осрамим хребет строптивый!
Зад во утро избием,
      Нам обиды сотворивый!“

Вздрогнул я. Призрак исчез...
      Что ж все это предвещает?
Ах, мой друг, то глас небес!
      Полно медлить... наступает
Аполлонов страшный суд,
      Дни последние Парнаса!
Нас богини мщенья ждут!
      Полно мучить нам Пегаса!

Не покаяться ли нам
      В прегрешеньях потаенных?
Если верить старикам,
      Муки Фебом осужденных
Неописанные, друг!
      Поспешим же покаяньем,
Чтоб и нам за рифмы — крюк
      Не был в аде воздаяньем.

Мук там бездна!.. Вот Хлыстов
      Меж огромными ушами,
Как Тантал среди плодов,
      С непрочтенными стихами.
Хочет их читать ушам,
      Но лишь губы шевельнутся,
Чтобы дать простор стихам, —
      Уши разом все свернутся!

Вот, на плечи стих взгрузив,
      На гору его волочит
Пустопузов, как Сизиф;
      Бьется, силится, хлопочет,
На верху горы вдовец —
      Здравый смысл — торчит маяком;
Вот уж близко! вот конец!
      Вот дополз — и книзу раком!..

Вот Груздочкин-траголюб
      Убирает лоб в морщины
И хитоном свой тулуп
      В угожденье Прозерпины
Величает невпопад;
      Но хвастливость не у места:
Всех смешит его наряд,
      Даже фурий и Ореста!

Полон треску и огня
      И на смысл весьма убогий,
Вот на чахлого коня
      Лезет Шлих коротконогий.
Лишь уселся, конь распух.
      Ножки врозь — нет сил держаться;
Конь галопом; рыцарь — бух!
      Снова лезет, чтоб сорваться!..

Ах! покаемся, мой друг!
      Исповедь — пол-исправленья!
Мы достойны этих мук!
      Я за ведьм, за привиденья,
За чертей, за мертвецов;
      Ты ж за то, что в переводе
Очутился из Садов
      Под капустой в огороде!..