Атта Тролль (перевод Д. И. Писарева)

Атта Тролль.

Сон в летнюю ночь.

ГЛАВА I.

Посреди туманных высей,
Где бушуют водопады,
В зеленеющей долине
Котерэ расположилось.

Дамы вышли на балконы
Белых домиков местечка,
И, смеясь, глядят на площадь,
На народное веселье.

Там. внизу толпа пестреет
И шумит, и суетится.
Там под звук плохой волынки
Два медведя плохо пляшут.

Атта Тролль с своей супругой,
С черной Муммою своею
Возбуждают удивленье
Вечно праздного народа.

Атта Тролль танцует чинно,
Величаво и спокойно,
Но косматая супруга
Увлекается порою,

Так что позы и движенья
На can-can сбиваясь, сильно
Grand' Chaumière напоминают,
Возбуждая смех в народе.

Иногда вожатый строгий,
На цепи державший пару,
Обращал свое вниманье
На безнравственную пляску,

И тогда кнутом тяжелым
Укрощал ее порывы, —
Мумма черная ревела
Так, что стон стоял в ущелье.

У вожатого на шляпе
Шесть мадонн, для охраненья
Головы его от пули
И от разных насекомых.

На плечо его надето
Шерстяное одеяло,
Заменяя альмавиву
И скрывая пистолеты.

Он сначала был монахом,
Занялся потом разбоем,
А потом, служа Карлосу,
Стал и грабить, и молиться.

Но Карлос с своей дружиной
Принуждень был удалиться,
Разбежавшись паладины
Ремесло решились выбрать:

Сам Шнапханский стал поэтом,
А гидальго наш почтенный
Стал водить по всем базарам
Атта Тролля и супругу.

Он плясать их принуждает.
В Котерэ, перед народом,
На базаре многолюдном,
Атта Тролль в оковах пляшет.

Атта Тролль, владыка леса,
Бушевавший самовластно
На скалистых Пиринеях
Пред людьми в долине пляшет.

Из-за денег, из под палки
Пляшет тоть, кто наслаждался
Самовластием широким,
Кто вселял повсюду ужас.

О былом восвоминанья,
О господстве над лесами
Потрясают и волнуют
Дух танцора Атта Тролля.

Черный царь у Фрейлиграта
Бил не в такт по барабану,
Атта Тролль же от досады
Пляшет плохо и небрежно.

Но сочувствия не видно:
Все смеются. И Жюльетта
Засмеялась на балконе
Над досадою медведя.

У Жюльетты грудь без сердца.
Вся она живет наружу
Как Француженка живая,
Но наружность — восхищенье!

Взоры сеть лучей блестящих:
Наше сердце попадется
И, как рыбка, затрепещет
В частых петлях этой сети.

ГЛАВА II.

Черный царь у Фрейлиграта
Барабанил так усердно
По большому барабану,
Что насквозь пробил покрышку.

Это жалобно, конечно,
И для уха, и для сердца!
Но представьте, что внезапно
Атта Тролль разбил оковы.

Смех и музыка затихли;
Перепугавные, с криком,
Все толпой бегут с базара,
Дамы смотрят и бледнеют.

Разорвав свов оковы,
Атта Тролль через местечко
Мчится дикими прыжками,
Разгояяя пред собою

Всю смущенную ватагу.
Наконец бежит он в горы
И, взглянув на мир долины,
Исчезает за скалами.

На базаре опустелом
Остаются только Мумма
И вожатый. В исступленьи
Он бросает шляпу на земь

И мадонн ногами топчет;
Он срывает одеяло,
Обнажает грудь и плечи
И клянет, неблагодарность

Изменившего медведя.
Он держал его как друга,
Он внушил ему стремленье
К тавцовальному искусству;

Тролль ему обязан жизнью:
Раз напрасно предлагали
Сотню талеров за кожу
Убежавшего танцора.

С сокрушением во взорах
Перед нвм стояла Мумма,
Умоляя о пощаде
Раздраженного Испанца;

Раззорившийся вожатый
На нее досаду вылил:
Он избиль ее в назвал
Королевою Христиной.

Эта сцена совершалась
В теплый, чудный, летний вечер.
Этот вечер ночь сменила;
И зажглись на небе звезды.

Половину этой ночи
Я провел с Жюльеттой рядом
На балконе, где мы вместе
В небо звездное глядели.

И Жюльетта говорила:
Хороши в Париже звезды,
Где они, в осенний вечер,
Смотрят в грязь широких улиц.

ГЛАВА III.

Летней ночи сон! Бесцельна,
Фантастична песнь поэта,
Как любовь, как жизнь бесцельна,
Как Создатель и созданье!

Служит собственной охоте,
Галопирует и скачет,
И резвится в царстве мифа
Мой Пегас неоцененный.

Не мещанская он лошадь
С добродетелью полезной,
Не ретивый конь военный,
Устремляющийся к бою.

Златом кованы копыта
Белой лошади крылатой.
Жемчугом блестят поводья —
Я пускаю их во воле.

Понеси, куда захочешь,
По крутым дорожкам горным,
Где каскады возвещают
Смыслу здравому погибель.

Через тихую долину,
Где дубы лесов дремучих
Из корней своих пускают
Сладкий ток легенд старинных;

Там напьюсь и влагой жизни
Омочу свои ресницы.
Страсть влечет меня увидеть
Ключ всеведенья заветный.

Пелена с очей спадает;
Мрак пещер доступен взорам.
Взор мой видит Атта Тролля,
Речь его понятна уху.

Странно! кажется знакомым
Мне язык его медвежий.
Не слыхал ли я в отчизне
Звуков этой грубой речи.

ГЛАВА IV.

Ронсеваль! При этом слове
Пред моим, воображеньем
Расцветает и трепещет
Голубая незабудка.

В блеске мир воспоминаний,
Разлетевшийся во мраке,
Восстает, и привиденья
На меня взирают грозно.

Звуки труб! Мечей бряцанье!
Сарацин дерется с Франком,
И в отчаяньи, слабея,
Стонет славный рог Роланда.

Тут в долине ронсевальской,
Возле трещины Роланда,
Где герой, чтобы дорогу
Проложить себе в утесе,

В стену яростно ударил
Знаменитым Дюрандалем,
Так что даже в наше время
Виден след его удара.

Тут то в каменном ущельи,
Поростающем кустами
Диких сосен, под утесом
Скрыто ложе Атта Тролля.

Там в кругу своем семейном,
Отдыхает он усталый
От тревог и огорчений
Многотрудных путешествий.

Сладкий миг! Детей увидел
Он в пещере той заветной,
Где родил их вместе с Муммой.
Всех полдюжины их было.

Дочки Тролля все блондинки,
Точно дочери пастора,
Сыновья темноволосы —
Младший даже очень сиуглый.

Младший был любимец Муммы,
И она, играя с сыном,
У него скусила ухо
И с любовью проглотила.

Он был мальчик гениальный,
И к гимнастике способный,
Совершавший кувырканья,
Как гимнастик славный Масман,

Он, цветок родимой почвы,
Свой язык природный любит —
Языку Эллады, Рима
Никогда он не учился.

Свеж, свободен, честен, весел,
Он терпеть не может мыла,
Роскоши новейшей моды,
Как гимнастик славный Масман,

Силе гения вверяясь,
Он на дерево взлезает,
Что из глубины расселин
Поднимается к утесу,

Вплоть до каменной платформы,
Где семейство, поздней ночью,
За родителем выходит
Подышать ночной прохладой.

И старик вещает детям
О житейских приключеньях,
Сколько видел он различных
Городов, людей, событий.

Как, подобно Одиссею,
Он страдал в житейском море,
Как была с ним Пенелопа
Черная супруга Мумма;

Он рассказываст детям
Как он пляске обучался,
Как потом своим искусством
Отличался он публично.

Стар и млад смотрели жадно,
Между тем, как вдохновенный
Сладкозвучною волынкой,
Он плясал перед народом.

А в особенности дамы,
Зватоки его искусства,
Апплодировали крепко
И прищуривали глазки.

И, тщеславный, как художник,
Наш медведь припоминает,
Улыбаясь, о таланте,
Возбуждавшем удивленье.

Побежденный вдохновеньем,
Он доказывает делом,
Что не хвастает напрасно
Он искусством танцовальным;

Вдруг он вскакивает с полу,
Поднимается на лапы
И, по прежнему, танцует
Чинно, важно и спокойно.

И, примолкнув, рты разинув
Смотрят юные медведи,
Как отец серьезно пляшет,
Озаренный лунным светом.

ГЛАВА V.

У своих, в пещере темной
Атта Тролль лежит, тоскуя,
На спине и лапу гложет,
И ворчит, потупя взоры:

Мумма, Мумма, перл мой черный,
Я тебя в житейском море
Уловил; в житейском море
Потерял тебя я снова;

Ах, еще бы мне хотелось
Сладких губ ее коснуться;
Черной Муммы губы сладки,
Точно вымазаны медом.

Мне хотелось бы понюхать
Черной кожи запах нежный;
Этот запах мне дороже
Аравийских ароматов.

Мумма бедная томится
Под оковами животных,
Называющихся гордо
Господами мирозданья.

Смерть и ад! И эти люди,
Эти эрцаристократы,
Смотрят с гордостью дворянской
На сословие животных.

Жен, детей у нас воруют,
Вяжут, бьют и убивають,
Чтобы торг вести мехами
И убитыми телами.

И считают это правом
Нас преследовать и мучить;
Их юристы произносят
Гордо: «право человека!»

Люди! Право человека!
Кто же дал вам это право?
Не природа! Не поступит
Неестественно природа.

Люди! Кто же вам доставиле
Привеллегии такие?
Уж, конечно, не рассудок —
Тоть не будет безразсуден.

Люди! Чем же вы гордитесь?
Тем, что жареную пищу
Вы едите за обедом?
Мы едим сырую пищу.

Но конечный вывод тот же;
Результат не изменился.
Только тот, кто мыслит честно,
Будет вечно благороден.

Люди, потому ль вы лучше,
Что с успехом занимались
Вы наукой и искусством?
Мы и в этом не уступим.

Разве нет собак ученых?
Лошадей, способных к счету
Разве зайцы не умеют
Превосходно барабанить?

В гидростатике известность
Приобресть бобры успели,
И клистир для медицины
Был придуман журавлями.

В критике ослы явились
И на сцене обезьяны;
И Батавия-мартышка
Отличилась в пантомиме.

Соловьи поют весною —
Фрейлиграт прослыл поэтом.
Кто же может льва прославить
Лучше земляка-верблюда.

Сам я совершил для пляски
То, что́ Раумер для науки.
Разве Раумер пишет лучше,
Чем медведь танцует польку?

Перестаньте же гордиться!
Высоко главу несете,
Но ползут в главе надменной
Низко низкие мысленки.

Не подумайте гордиться
Лоском гладкой вашей кожи!
Вас природа обрекает
Эту честь делить с змеями.

Да! двуногие вы змеи!
Вы затем надели брюки,
Чтобы шерстью от животных
Наготу змеи украсить.

Дети! будьте осторожны!
Берегитесь безволосых!
ДочериИ Не доверяйтесь
Вы тому, кто носит брюки —…

Речи дерзкого медведя,
Поносившего тиранов
С полным жаром демагога,
Я выписывать не стану.

Я, как человек, не должен
Человеческую личность
Поносить нелепой речью
Неразвитого медведя.

Да, как человек, я лучше
Остальных творений мира.
От священных прав рожденья
Не решусь я отступиться.

И в сражении с зверями
Буду вечно я бороться
За священное господство
Человека над природой.

ГЛАВА VI.

Классу высшему животных,
Человеку не мешало б
Наводить порою справки,
Как пониже рассуждают.

Там, в общественных подпольях,
В сферах тьмы, труда и горя.
Там живут в животном царстве
Гордость, бедность, озлобленье…

Дерзким рылом отвергают
Там веления природы,
Освященные веками
И обычаем заветным.

Старики, ворча, внушают
Детям вредное ученье,
Что́ вредит образованью
И успехам просвещенья.

Тролль валяется, в тревоге,
На постели непокрытой
И лепечет вдохновенно:
Дети! будущее наше!

Если б звери согласились
Прекратить свои раздоры,
Мы б тиранов поразили
В наступательном союзе.

Конь помог бы носорогу,
Слон бы хоботом, по братски,
Мог обвить рога крутые
Беспокойного бизона.

Разноцветные медведи,
Волк, козел, мартышка, заяц,
Ополчитесь поголовно
И тогда победа наша.

Да! единство составляеть
Современную потребность.
Нас в отдельности пленили,
Мы в союзе сбросим иго.

Заключим союз священный,
И во прах падет господство
Монополии зловредной.
Правда в тварях воцарится.

Равноправность тварей Зевса
Основным законом будет
Без различья мифологий,
Кожи, запаха, породы.

Пусть осел допущен будет
К управленью министерством;
Лев же в мельницу с кулями
Может бегать крупной рысью.

Ну, собака! Та, конечно,
К рабству гнуспому привыкла;
С нею люди постоянно
Обращались, как с собакой.

В наших дебрях мы собаке
Прежние права даруем:
Без ошейника и своры
Пес наш будет джентльменом.

Даже жид! И тот получит
Полноправное гражданство:
Он сравнен перед законом
Будет с прочими скотами;

Только к пляске, на базаре,
Мы Евреев не допустим.
А иначе невозможно
Процветание искусства:

Эта раса не постигла
Строгой пластики движений,
И она испортить может
Вкус толпы непросвещенной.»

ГЛАВА VII.

Мрачно в мрачном подземелье;
Мизантроп, медведь суровый,
Заседает под утесом
И ворчит, оскалив зубы:

Эта гнусная ужимка
Мне всегда глаза колола, —
На улыбку человека
Я не мог смотреть спокойно.

Если я на белом рыле
Видел подлую гримасу,
То я чувствовал от злобы
Тошноту в моем желудке.

Ярче слов улыбка эта
Обнаруживает дерзость
Черной, низкой и презренной
Человеческой породы.

Их улыбка там мелькаег,
Где необходима важность.
Улыбаются их губы
В миг любви и наслажденья.

Люди, в пляске улыбаясь,
Профанируют искусство,
И на степень шутки сводят
Акт священного служенья.

Пляской в древности старались
Выражать святые чувства,
И кружился вкруг кумиров
Хоровод жрецовь усердных.

Сам я понимал когда-то
Так значение искусства.
Так плясал я пред народом,
Возбуждая изумленье.

Похвала, сознаться должно,
По душе мне приходилась.
Сердцу нашему приятно
У врагов брать дань восторга.

Но они и в энтузьязме
Улыбаются. Не может
Чувства их облагородить
Даже вид высокой пляски.

ГЛАВА VIII.

Гражданин иной полезный
Дурно пахнет в этом мире,
А богатых бар лакеи
Амбру и лаванд изводят.

Есть и девственные души,
От которых пахнет мылом;
Ароматным маслом часто
Умывается развратный.

Потому не морщи носа,
Мой читатель, если ложе
Атта Тролля не напомнит
Нам арабских ароматов.

Ты побудь в пещере смрадной
Средь тяжелой атмосферы,
Из которой, как из тучи,
Наш герой вещает к детям.

Сын, мой сын, отросток младший,
Ты к родительскому рылу
Приложи едино ухо
И всоси совет серьезный.

Берегись людских советов —
Их советы губят душу.
Между всех людей вселенной
Не найдешь ты человека.

Немцы были лучше прочих,
Но теперь и дети Твиска,
Бывшая родня медведей,
Развратились, погибают…

ГЛАВА IX.

Как язык из мрачной пасти
Фрейлигратова владыки
Выступаеть и глумится
Над толпою Европейцев;

Так из темных туч выходить
Полный месяц. В отдаленьи,
Днем и ночью, водопады
Вечно плещут и рокочут.

Атта Тролль в уединеньи,
На скале своей любимой,
Поверяет ветру ночи
Сердца жалобы глухие:

«Я медведь, я сын пустыни,
Я по вашему косматый
Изегримм и косолапый
Пец. Ругайтесь надо мною.

Я медведь, я это знаю,
Зверь нелепый, кровожадный,
Неуклюжий, безобразный!
Насмехайтесь! Потешайтесь! —

Я предмет нелепых шуток,
Я чудовище! Вы на ночь
Мной детей пугать привыкли
Шаловливых и капризных.

Я нелепое созданье
Ваших нянюшкиных сказок.
Так пускай меня узнает
Весь ваш мелкий мир людишек.

Я медведь, вы это знайте,
Я горжусь своей породой,
Точно будто я потомок
Моисея Мендельсона.»

ГЛАВА X.

В час таинственный полночи
Две могучие фигуры
Пробрались, на четвереньках,
Через темный лес сосновый.

Атта Тролль и сын героя,
Одноухий наш гимнастик,
При кровавом камне оба
На прогалине присели.

Тролль пустился в рассужденья:
Алтарем был этот камень
И на нем друид фанатик
Человека резал в жертву.

Что за гнусное злодейство!
Шерсть моя встает щетиной
На спине при этой мысли:
Кровь лилась в угоду Бога. —

Ну, конечно, эти люди
Развились и не решатся
Ради будущего блага
Убивать и резать ближних.

Все за благами земными
Побежали в перегонку;
Всякий хочет поживиться,
Для себя ворует всякий.

Так общественные блага
Разбегаются в карманы,
И о собственности гордо
Рассуждает похититель.

От души их ненавижу!
Ты наследуй жажду мщенья.
Здесь клянись на этом камне
В вечной ненависти к людям.

Будь врагом неумолимым
Притеснителей коварных;
Не прощай им, умирая.
Юный сын, клянись мне в этом.

Подражая Аннибалу,
Гордый юноша поклялся.
И обоих мизантропов
Облил месяц бледным светом.

Мы, со временем, расскажем
Как птенец испонил клятву:
Новый эпос мы составим
О потомках Атта Тролля.

Что касается до Тролля,
Мы теперь его оставим,
Чтоб потом попасть вернее
Из ружья свинцовой пулей.

Государственный изменник,
Поносивший человека!
Кончен суд, и над тобою
Приговор наш состоится.

ГЛАВА XI.

Строем сонных баядерок
Смотрят горы под покровом
Белой мантии тумана,
Шевелимой легким ветром.

Аполлон их пробуждает,
И туман с холмов снимая,
Золотым лучом ласкает
Обнаженные вершины.

Рано, утром, мы с Ласкаро
Вышли драться с медведями
И в обеденную пору
Подошли мы к pont d'Espagn'ю.

Он из Франции выводит
Чрез ущелья Пиринеев
В край суровых Кастильянцев,
На десять веков отставших. —

На десять веков отстали
В современном направленьи!
Дикари моей отчизны
Только на сто лет отстали.

Робко, с замираньем сердца,
Покидал святую землю
Я свободы и красавиц,
О которых я вздыхаю.

По средине pont d'Espagn'я
Заседал Испанец нищий,
И в плаще его дырявом
И в глазах виднелась бедность.

Исхудалою рукою
Он бренчал на мандолине,
И на кислый звук гитары
Смехом горы откликались.

Иногда он нагибался
Над обрывом и смеялся,
Заиграл потом усердней
И запел под звук гитары:

У меня, в средине сердца,
Золотой поставлен столик,
Золотых четыре стульца,
Окружают этот столик.

И за стол, на эти стульца,
Сели маленькие дамы,
Все они играют в карты,
А выигрывает Клара,

И, довольная, смеется.
Ты в груди моей, мой ангел,
Будешь в выигрыше вечно:
Ведь тебе и карты в руки.

Я подумал, это странно!
Мы из Франции выходим,
И безумие встречаем
На таинственной границе.

Означает ли безумный
Мену мыслей двух народов?
Или он листок заглавный
Одичалого народа?

Мы достигли поздней ночью
Крова жалобной позады.
Там нас оллеа-потрида
В грязной встретила посуде.

Там отведал я garbanzos
С пулю ростом и дородством —
Немец, выросший на клецках,
Их глотать едва решался.

А постель моя, как перцом,
Насекомыми набита…
О! клопы для человека
Хуже всех врагов на свете.

Хуже льва и крокодила
Вас измучает презренный
Клоп, забравшийся случайно
В вашу мягкую перину.

Отдавайтесь на съеденье,
А давить клопа не смейте!
Коль раздавите, то запах
Вам всю ночь не даст покоя.

На земле всего страшнее
Ссора с гадиною мелкой,
Защищающейся вонью.
Да, дуэль с клопом несносна.

ГЛАВА XII.

Лазить вверх, спускаться к низу,
Прыгать по горам и камням, —
Это ноги утомляет
И измучивает душу.

Рядом шел со мной Ласкаро,
Как свеча, худой и бледный,
Молчаливый и печальный.
Он — умерший сын колдуньи.

Говорят, что он уж умер
И, что мать его Урака
Колдовством своим греховным
В нем поддерживает силы.

Что за лестницы? Проклятье!
Как я ног не перепортил,
Как я в пропасть не свалился
И теперь не понимаю.

Дико стонут водопады
Ветер сосны гнет, как прутья,
Воют сосны и над нами
Разразилась непогода.

Возле lac-de-Gobe в избушке,
Нам рыбак дает радушно
Кров и свежие форели —
Рыба — просто объеденье.

Там сидел на мягком кресле
Старый лодочник болящий,
Две племянницы — красотки
Успокаивали дядю.

Ангелы в фламандском вкусе,
A la Rubens! Золотые
Кудри, очи голубые,
Роскошь линий, свежесть красок,

Ямочки в щеках румяных,
Плутовство сидит в тех ямках;
Члены сильны и роскошны,
Возбуждают страх и радость!

Эти милые созданья
Спорили между собою,
Как и чем, каким напитком
Угостить больного дядю.

Вот одна ему подносит
Чашку липового цвета;
А другая полагает,
Что ему поможет мята.

Ну, вас к черту с этой дрянью!
Говорит старик брюзгливый,
Я вином моей отчизны
Угостить гостей желаю.

Но предложенный напиток
Я вином назвать не смею,
Признаюсь, что в Брауншвейге
Я-б его за барду принял.

Черный мех его козловый
Отличался страшной вонью.
Наш старик развеселился
Стал здоров и разговорчив.

Он поведал нам деянья
Контрабанды и бандитов,
Беспрепятственно бродящих
По высоким Пиренеям.

Много знал онь старых сказок.
Из веков давно минувших,
Между прочим о раздорах
Исполинов и медведей.

До прихода человека
Исполины и медведи
Состязались за господство
Над горами и долиной.

Но проникли в горы люди,
И гиганты побежали,
Потому что мало мозгу
В головах обширных было.

Эти глупые гиганты
Прибежали к океану,
И, увидев свод небесный,
Отраженный в синем море,

Воду приняли за небо
И, на Бога уповая,
Бросились в морские волны
И конечно утонули.

Что касается медведей,
Их изводит по немногу
Человек, и ежегодно
Их число в горах слабеет.

Так-то новые владельцы
Вытесняют предъидущих…
А когда погибнут люди
То возьмут господство карлы.

Эти умные пигмеи
Обитают в подземелье
И прилежно собирают
Драгоценные металлы.

Я видал при лунном свете
Как мышиные их глазки
Из расселины сверкали.
Страшно мне за век грядущий!

Там наступит их господство
И в смущеньи наши внуки,
Точно глупые гиганты,
Прыгнут в небо водяное.

ГЛАВА XIII.

В черном каменном ущельи
Глубь воды лежит недвижно,
Грустно смотрят бледным взором
С неба звезды. Ночь покойна,

Ночь тиха. Удары весел —
И, как плещущая тайна,
Чолн плывет, и управляют
Им племянницы больного.

Правят весело. Блистает
В темноте рука нагая,
Озаренная луною;
Светят глазки голубые.

Близь меня сидит Ласкаро
Бледный, вечно молчаливый.
Стало жутко мне при мысли:
Неужели он покойник?

Сам я, может быть, скончался
И с печальными тенями
Я плыву в челне Харона
В царство мрачное Плутона.

Подо мною воды Стикса,
И за мной своих прислужниц
Прозерпина посылает
За отсутствием Харона.

Нет, я кажется не умер,
Не угас; в груди горячей
Ярко блещет пламень жизни
И пылает, и ликует.

Бойко лодкой управляют
Девы, брызгая водою,
Ниспадающею с весел,
И дурачатся, смеются.

Свежи, веселы их лица!
То не призрачные кошки
Из подземного чертога,
Не служанки Прозерпины!

Чтоб вполне себя уверить
В их земном существованьи
И на деле убедиться
В силах собственного тела,

Торопливо прижимаю
Я к щекам румяным губы.
Я, должно быть, не покойник,
Потому что я целую.

Выходя на темный берег,
Милых дев целую снова
И плачу такой монетой
За труды и беспокойство.

ГЛАВА XIV.

Облились румяным светом
Фиолетовые горы.
Над крутым обрывом смело
Как гнездо висит деревня.

Все большие разиетелись
На работу из деревни,
И одни птенцы остались,
Не собравшиеся с силой.

Все ребята и девчонки,
Наряженные в пунцовых
Или белых капюшонах
Пели свадьбу на базаре.

Мы игре не помешали,
И при мне один влюбленный
Принц мышей пал на колени
Перед кошечкой-царевной.

Принца бедного венчают;
На него ворчит красотка
И бедняжку заедает.
Мышь издохла, праздник кончен.

Целый день с детьми я пробыл,
Мы болтали дружелюбно
И малютки расспросили:
Кто я? Чем я занимаюсь?

Я сказал: я родом Немец,
И в отчизне, как охотник,
По пустым лесам скитался
И преследовал медведей.

Драл не раз я через уши
Окровавленную шкуру,
И меня под час порядком
Обижал медведь косматый.

Наконец мне надоело
В дебрях родины суровой
Ежедневно состязаться
С мешковатыми скотами.

В вашу землю я приехал
Поискать получше дичи,
На великом Атта-Тролле
Показать отвагу Немца.

Он, противник благородный
Он руки моей достоин,
А в отчизне за победу
Мне под час бывало стыдно.

И, со мной прощаясь, дети
Проплясали общий танец
И отчетливо пропели:
«Girofflino! Girofflette!»

С смелой грацией подходит
Танцовавшая малютка
И, присев четыре раза,
Тонким голосом пропела: —

Если на моей дороге
Попадется чорт с рогами,
Поклонюсь четыре раза:
«Girofflino! Girofflette!»

«Girofflino! Girofflette!»
Хор поет и завертелась,
Прихотливо извиваясь,
Пляска резвая малюток.

Я спускался вниз в долину,
И звучало, замирая
Надо мною щебетанье:
«Girofflino! Girofflette!»

ГЛАВА XV.

Безобразно искривившись,
Колоссальные утесы
На меня как звери смотрят
Из холодного гранита;

Тучи серые несутся;
В их причудливых узорах
Рассмотрел я бледный отблеск
Дикой каменной громады.

Водопад в дали бушует;
Из ущелий рвется ветер;
Шум в утесах раздается
Роковой, неумолимый.

Страшное уединенье!
На седеющие сосны
Сели галки черной стаей
И крылом бессильным машут.

Безобразная окрестность!
Мне мерещится проклятье!
Вижу кровь на корнях сосны,
Покоробленной снегами.

Вот в тени стоит избушка,
В землю жалобно вростая,
И соломенная крыша
Нас о чем-то умоляет.

В той избе живут Каготы,
Эти жалкие остатки
Угнетенного народа,
Жизнь влачащего во мраке.

Затаилось к ним презренье
Глубоко в душе у Басков,
Как печальное наследье
Фанатической эпохи!

Видел я в Банверской церкви
Небольшую дверь с решоткой.
Эта дверь, сказал мне дьякон
Открывала вход Каготам.

Им никак не позволялось
Проходить в другие двери,
И они как бы украдкой
Пробирались в дом Господень.

Там Кагот на табурете
В уголке, один молится,
И другие прихожане
Как чумы его чуждались.

Но горит веселым светом
Факел нынешнего века:
Тень зловещую былого
Гонит луч образованья.

Мой Ласкаро под сосною
На дворе остановился,
Я вошел в избу сырую
И пожал Каготу руку,

Приласкал его ребенка,
А ребенок был невзрачен,
Как паук больной и тощий
Длиннорукий и голодный.

ГЛАВА XVI.

Если издали посмотришь,
Эти горные вершины
Пред тобой заблещут ярко
Золотым и красным светом.

Но вблизи поблекнут краски,
Пропадут эффекты света,
И хребет разоблачится
Как величие земное.

Вот и золото и пурпур
Оказались белым снегом.
Этот снег томится грустью
В высоте уединенной.

На высоких Пиренеях
Этот снегь хрустит и плачет,
И бесчувственному ветру
Он тоску свою вверяет:

В ледяной пустыне горной
Даже время замерзает:
Каждый час ползет, как вечность,
Замороженная стужей.

Бедный снег, зачем я выпал
На хребет оледенелый
А не в светлую долину,
Где цветы благоухают.

Я бы там в ручей растаял,
И прекраснейшая дева,
Улыбаясь, свежей влагой
Грудь и шею бы умыла.

Я в волнах лазурных моря
Мог бы в жемчуг превратиться
И явиться украшеньем
Королевской диадемы.

Услыхав такие речи,
Я сказал: сосед любезный,
Ты напрасно полагаешь,
Что в долине так привольно.

Верь, душа моя, что в жемчуг
Превращается не всякий.
Где нибудь в вонючей луже
Ты бы в грязь преобразился.

Между-тем, как с грустным снегом
Я держал такие речи,
Грянул, выстрел, и как камень
Повалился сверху коршун.

Пошутил над ним Ласкаро,
Но лицо стрелка, как прежде,
Оставалось неподвижно.
Только ствол ружья дымился.

Из хвоста убитой птицы
Он перо спокойно вырвал
И к, полям пуховой шляпы
Приколол трофей победы.

Страшно было даже видеть
Как, чернея и колеблясь,
Тень пера его ложилась
На снегу вершины горной.

ГЛАВА XVII.

Длинной, узкою дорогою
Извивается ущелье;
Там отвесные утесы
По бокам стоят стеною.

Наклонившись над долиной,
С высоты утеса смотрит
Одинокий дом Ураки;
Я вошел туда с Ласкаро.

Языком условных знаков
Стал он спрашивать совета,
Как завлечь медведя Тролля
И убить его вернее.

Мы следы его открыли;
Мизантропу нет спасенья;
Дни медведя Атта Тролля
Сочтены и на исходе.

Чародейка ли Урака,
Я решить не в состояньи,
Так твердят о ней соседи,
Населяющие горы.

Подозрительна наружность,
И глаза всегда так красны,
И мигают как-то странно,
Так что ужас разбирает.

Злобен взор косого глаза;
От него коровы чахнут
И, лишаясь аппетита,
Молоко свое теряют.

От ее руки костлявой
Свиньи жирные колеют,
Коль она быка погладит
То и бык тотчас издохнет.

И не раз ее винили
За такие преступленья
В колдовстве перед судьею;
Но судья — Вольтерианец,

Сын испорченного века,
Обвинению не верит,
И истца с пустой насмешкой
Отпускает во-свояси.

По наружности Урака
В колдовстве не виновата.
Мать растеньями торгует
А Ласкаро птиц стреляет.

Полон дом набитых чучел,
Воздух в доме весь пропитан,
Крепким запахом растений
И остатков битой птицы.

И расставлены рядами
Были коршуны на лавках.
Широко раскрыты крылья
И торчат носы их грозно.

Крепкий запах трав сушеных.
Сильно действует на нервы,
Птиц недвижных рядь печальный
На меня наводит ужас.

Нет ли тут людей заклятых
В этом образе пернатом?
Не толпятся ль здесь в неволе
Обвинители колдуньи.

Глаз недвижный смотрит строго,
В нем мне чудится страданье.
Вот они как бы украдкой
Покосились на колдунью.

А Урака и Ласкаро
Сели вместе у камина;
И свинец в ковше железном
Растопив, взялись за дело.

Заколдованные пули
Отливают для охоты,
И причудливо играет
На лице колдуньи пламя.

А Урака беспрестанно
Движет тоикими губами,
Заговор читает старый,
Чтоб удачно вышли пули.

Иногда, она с усмешкой
Головой кивает сыну;
Тот, серьезный, как покойник,
Молча предан весь работе.

Душно в этой атмосфере!
И, приблизившись к окошку
Подышать ночной прохладой,
Посмотрел я на долину.

От полуночи до часу
Тут я многое увидел
И намерен поделиться
Удивительным виденьем.

ГЛАВА XVIII.

Ярко блещет полный месяц
В ночь святого Иоанна.
Через путь духов несется
С шумом дикая охота.

Из уракина окошка
Я следил вниманья полный
За движеньем привидений,
Пролетавших по ущелью.

Место выбрано удачно,
Чтобы видеть представленье:
Я в подробностях увидел
Как ликуют привиденья.

Далеко несутся крики,
Тени хлопают бичами,
Кони ржут, собаки лают,
Рог звучит, сменяясь смехом!

Быстро мчится перед нами
Стая дичи благородной:
За оленем, за кабаном,
Скачет бешено охота.

Все века и все народы
Высылают депутатов;
Вот несется за Немродом
Беззаботный Карл десятый.

Мимо окон пролетели
Кони бешеной охоты.
Сзади их бегут пикеры,
Светят факелом смолистым.

В пролетевших эскадронах
Распознал я паладинов.
В золотом вооруженьи
Проскакал Артур британский.

Датский витязь Огиерий
Был одет в зеленый панцырь
И блистал при лунном свете
Как огромная лягушка.

В длинном строе привидений
Узнаю героев мысли:
Вольфганг наш меня пленяет
Светлым взором глаз блестящих.

Осужденный Генгстенбергом,
Не найдя в гробу покоя,
И любя охоту страстно,
Он несется в дикой скачке.

Грациозная улыбка
Указала мне Вильяма.
Этот грешник, пораженный
Гневом строгих Пуританов,

Выезжает величаво
На коне неукротимом.
На осле за ним плетется
Немца скромная фигура.

Взор невинный богомольца,
И ночной колпак смиренный
Привлекли мое вниманье:
Ба! Франц Горн, приятель старый.

Горн отважился при жизни
Комментировать Шекспира,
И за то он после смерти
Делит с ним труды охоты.

Бедный Франц в натруску едет.
А при жизни он ни шагу
Не ступал, не подкрепляя
Дух молитвой и беседой.

Франц при жизни был балован
Лаской дев благочестивых —
Я могу себе представить
Как все девы ужаснутся.

Поезд шествует галопом,
И Вильям великий смотрит
Иронически на Франца,
Выступающего рысью.

Франц отчаянно схватился
За нечесанную гриву,
Но Шекспиру не изменит.
Ни при жизни, ни в могиле.

Дамы многие несутся,
От мужчин не отставая,
И блистает в лунном свете
Белизна роскошных членов.

На конях верхом без седел
Нимфы голые скакали,
И в волнах волос роскошных
Формы свежие тонули;

Осененные венками,
И, назад откинув тело,
С сладострастным выраженьем
Нимфы пальмами играли.

Из эпохи феодальной
Едут барышни в одеждах;
Все сидят на дамских седлах,
Держат сокола на ручке

И пародией живою
На кляченках истомленных
Мчится шумная ватага
Женщин странно наряженных.

Привлекательны их лица,
Но бесстыдны и задорны
И искусственным румянцем
Щеки пухлые пылают.

Эхо в горы улетаегь!
Звук рогов сменяет хохот!
Кони ржут, собаки лают,
Тени хлопают бичами!

ГЛАВА XIX.

Красотою неземною
В диком поезде сияли
Три прелестные фигуры —
Век я их не позабуду.

У одной над головою
Полумесяц серебристый,
И бела, как чистый мрамор,
Едет гордая богиня.

Высоко хитон подвязан
Грудь, бедро полузакрыты,
Луч луны ласкают страстно
Очертанья форм цветущих.

Белый лик ее как мрамор
Неподвижен и серьезен,
Все черты лица спокойны
Бледны, холодны и строги.

Но таинственно пылает
В черном оке Артемиды
Пожирающее пламя,
Искра страстного желанья.

Артемида изменилась!
И теперь бы не решилась
На съедение собакам
Предоставить Актеона.

И теперь в веселой скачке
Искупает грех тяжелый:
Как земная дева ночью
Над землей она летает.

Страсть в груди проснулась поздно,
Но за то она клокочет,
И в очах ее сверкает
Пламя адское желанья.

Жаль, былого не воротишь!
Греки были так красивы,
Но количество заменит
Красоту богине гордой.

Рядом с ней другая дева:
В округленных очертаньях
Чистой девственной фигуры
Блещет северная свежесть.

То волшебница Абунда.
Мне узнать ее не трудно
По улыбке откровенной
И по хохоту живому.

На лице румянец нежный,
Как в картине кисти Греза,
Губы свежие раскрыты,
Зубы блещут белизною.

Голубое одеянье
Развевается по ветру —
Даже в лучших сновиденьях
Плечь подобных я не видел.

Я хотел прыгнуть в окошко,
Чтоб к груди прижать Абунду —
Мне-б досталось очень плохо:
Я-б наверное расшибся,

А она бы засмеялась,
Если-б я, окровавленный
Пал к ногам ее на камни —
Я слыхал подобный хохот.

Третья женская фигура,
Взволновавшая мне сердце,
Не была, подобно первым,
Духом тьмы и отрицанья. —

Обаяние востока
На лице больном и знойном;
Блеск сливающихся красок
На волнующемся платьи.

Губы ярки, как гранаты;
Выгнут нос ее лилейный;
Члены стройны и роскошны
Как у пальмы на оазе.

Белый конь ступает гордо,
А поводья золотые
Держат рослые Арабы,
В драгоценных одеяньях.

В этой всаднице узнал я
Азиятскую царицу,
Испросившую у мужа
Казнь невинного страдальца. —

Кровь над нею тяготеет
И она за это вечно
Будет с дикою охотой
По глухим местам носиться. —

Своенравная царица!
Полюбился ей отшельник!
О ее любви кровавой
И теперь живет преданье. —

Умерла она в порывах
Пометательства от страсти…
Но и страсть-то что иное,
Как не истое безумье? —

Пронеслась царица мимо
И, в окно взглянув, кивнула
Мне с кокетливой истомой,
Так что сердце задрожало.

Вверх и вниз, их поезд трижды
Проносился мимо окон
И, три раза проезжая,
Милый призрак поклонился.

Поезд тонет в отдаленьи;
Звук рогов несется в горы;
Голова моя пылает
От привета привиденья.

Я всю ночь, не засыпая,
Провалялся на соломе,
Потому что у Ураки
В доме не было перины.

Как таинственно кивнула
Мне прелестная злодейка!
Для чего ласкала взглядом.
Ты меня, краса востока?

ГЛАВА XX.

Всходит солнце. К темным тучам
Брызжут стрелы золотые
И окрашивают алым
Блеском серые туманы.

Вот одержана победа.
День, как гордый триумфатор,
Наступил, в сияньи славы,
На туманные вершины.

Голосистых пташек стаи
Распевают в скрытых гнездах;
Запах трав струится к небу,
Как концерт благоуханий,

Первый лучь зари румяной
Нас выводит на долину,
И пока Ласкаро ищет
На земле следов медведя,

Я в раэдумье погружаюсь,
Прогоняю время думой.
Дума душу утомила,
Приняла оттенок грусти.

Изнуренный и печальный,
Я присел на мох зеленый
Под развесистою ольхой,
Где бежит источник тихий.

Ключ причудливым журчаньем
Навевает обаянье,
Так что путаются мысли
И мышленье пропадает.

Сильно кровь во мне кипела,
Сна хотелось, бреда, смерти,
Лишь бы призраки увидеть
Трех промчавшихся красавиц.

Вы с зарею улетели,
Грациозные виденья.
Но куда же вы бежали?
Тени, где вы днем живете?

Артемида возле Рима,
Под развалинами храмов
Кроет голову, спасаясь
От дневной и тяжкой власти.

В мрак полуночи дерзает
Выйти юная богиня,
И с проклятыми тенями
Забавляется охотой.

А прелестная Абунда,
Устрашившись новых истин,
Дни беспечные проводит
В безопасном Авалёне.

И романтики лазурной
Тихо плещущие волны
Омывают этот остров,
Недоступный человеку.

Только сказочная лошадь
Донесет туда на крыльях.
Ни печаль, ни пароходы
Не причалят к Авалёну.

Колокольный звон печальный
Не звучит на Авалёне.
Для Абунды ненавистен
Этот гул однообразный.

Там, в весельи беспрестанном
Вечной юностью блистает
Грациозная Абунда,
Белолицая блондинка.

Там, в аллеях, под цветами,
Фея весело гуляет,
И за ней идут, ласкаясь,
Духи мертвых паладинов.

Азиатская царица,
Ты где спишь? Я знаю, знаю
Ты лежишь в могиле царской
В дальнем городе востока.

Днем ты спишь в своей гробнице
Непробудным сном могилы,
Но встаешь ты в час полночный
На призыв веселых спутниц;

Скачешь с дикою охотой
За Дианой и Абундой.
Ненавистно покаянье
Всей ликующей охоте.

Привлекательна охота!
Как бы мне хотелось с вами
По лесам носиться ночью!
И с тобою, Азиатка,

Был бы вечно неразлучен:
Я люблю тебя сильнее,
Чем богиню Артемиду
И красавицу Абунду.

Я люблю тебя! Я слышу,
Как душа моя трепещет.
Полюби меня! отдайся
Мне, красавица востока.

Я тебе как раз под пару,
Сам я рыцарь. Нет мне дела
До того, что ты скончалась
И что ты проклятый призрак.

Я наверное не знаю
Попаду ли я на небо.
Да и жив ли я, порою
Сомневаюсь не на шутку.

Верным рыцарем я буду,
Cavalier-Servent усердным:
Понесу твою мантилью.
И снесу твои капризы.

Ночью, с дикою охотой
Я с тобой поеду рядом;
Будем нежничать, смеяться
Беззаветным смехом счастья.

Незаметно ночь промчится
И наступит день печальный —
Я один, рыдая, сяду
Близь оставленной могилы.

На возлюбленной гробнице
Днем я горько буду плакать.

ГЛАВА XXI.

Как Язон и Аргонавты
За руном пошли в Колхиду,
Так за мехом в Пиринеи
Мы с Ласкаро устремились,

Мы, новейшие герои,
Злополучнейшие люди!
Нас поэты не прославят
И забудется наш подвиг.

А и мы терпели горе!
На вершине обнаженной,
Где ни тени, ни жилища,
Нас застиг ужасный ливень.

Тучи лопнули над нами,
Так что вряд ли Аргонавтам
Удалось такую ванну
Испытать в горах Колхиды.

Зонтик! Ради Бога, зонтик!
Тридцать конунгов за зонтик,
Восклицал я в исступленьи!
Между тем, вода струилась.

И измучившись, продрогши,
Как облитые собаки,
Поздней ночью мы вернулись
В дом колдуньи, на вершину.

Там Урака у камина
Мопса толстого чесала,
Но, лишь только мы явились,
Мопс отпущен был на волю.

Мне Урака развязала
Неудобнейшую обувь,
[По испански эспардильи]
С мокрых ног стащила брюки.

И избавила от платья,
А оно прилипло крепко,
Как непрошенная нежность
Добродушного болвана.

«Шхафрок! Тридцать фараонов
За сухой и теплый шлафрок!»
От промоченной рубашки
Пар густой распространялся.

Я продрог. Стучали зубы.
Постоявши перед печкой,
Я, совсем ошеломленный,
Повалился на солому.

Но заснуть я был не в силах.
У огня сидит колдунья,
На коленях держит сына,
Обнаженного по пояс.

Рядом с ней, на задних лапах
Толстый мопс стоит и держит
На передних лапах банку
С подозрительною мазью.

Красным жиром этой банки
Осторожная колдунья
Мажет грудь и ребра сына
С содроганием невольным.

И, втирая мазь, мурлычет
Колыбельные припевы,
И горят дрова в камине
С странным треском и шипеньем.

Как мертвец костлявый, желтый
Сын лежал в ее коленях,
И печально раскрывались
Очи тусклые Ласкаро.

Неужели он покойвик,
И родительская нежность
Заколдованною мазью
Силы жизни обновляет?

Странный полусон горячки!
Члены страшным утомленьем
Точно скованы, а чувства
В напряженном состояньи.

Запах трав меня смущает:
При ужасных напряженьях
Я никак не мог припомнить
Где слыхал, подобный запах.

Ветер выл в пустом камине —
Так, казалось мне, стонали
Души высохших страдальцев —
Стоны были мне знакомы.

У меня над головою
На доске стояли птицы
И особенно смущали
Нервы глаз моих усталых.

Крылья птиц качались тихо,
Их носы ко мне склонялись,
И казалось мне, что где-то
Я видал носы такие.

Но не помню: в Амстердаме
Или в Гамбурге на бирже —
Мысль работает лениво,
Залегла туманом память.

Наконец я засыпаю,
И здоровое виденье
Прогоняет, беспокойство
Лихорадочного бреда.

Вижу я, что превратилась
В бальный зал моя избушка:
Выростают колоннады,
Ярко светят жирандоли.

Где-то скрыты музыканты
И играют из Роберта
Танец бешеный монахинь —
Я один хожу по зале.

Наконец открылись двери,
И торжественно приходят
Важной медленной походкой
Удивительные гости.

Косолапые медведи
Мерным шагом выступают
С привиденьями под ручку,
Перепутанными в саван.

Все по-парно начинают
В вальсе бешеном кружиться:
А меня при этом виде
Смех и ужас разбирает.

Тяжело медведям жирным
Поспевать за мертвецами:
Те несутся белым вихрем,
Веют легкие одежды.

И влекуть без состраданья
За собой зверей несчастных:
Те храпят и заглушают
Бас могучего оркестра.

Друг на друга налетая,
Пары путаются в вальсе,
И медведи очень резко
Мертвецов своих толкают.

В толкотне медведь порою
Разрывает белый саван,
И тогда глядит наружу
Обнаженный белый череп.

Наконец, аккордом дружным
Затрещали барабаны,
И в начале галопада
Разом грянули литавры.

Я конца не мог дождаться.
Мне медведь тяжеловесный
Отдавил мозоли лапой,
И от боли я проснулся.

ГЛАВА XXII.

Огневых коней стегая,
Феб на солнечной пролетке
Совершил до половины
Путешествие по небу.

Я меж тем смотрел на пляски
Привидений и медведей,
Образующих собою
Прихотливые узоры.

Был уж полдень. Я проснулся,
Совершенно одинокий.
И хозяйка, и Ласкаро
Рано вышли на охоту.

Дома мопс один остался.
Он стоял перед плитою
И мешал железной ложкой
В кипятившейся кострюле.

Мопс отлично дрессирован:
Если суп перекипает,
Он замешивает ложкой
И с горшка снимает пену.

Неужли я околдован?
Иль в уме злой бред вечерний?
Я ушам не смею верить:
Мопс ведет с собою речи.

Говорит он по-немецки
С отпечаткой швабской речи,
Потерявшись в размышленьях,
Он мечтательно бормочет:

«Бедный швабский стихотворец!
Я печально изнываю
На чужбине в виде мопса
В услуженьи у колдуньи!

Колдовство, какая подлость!
Как судьба моя трагична!
Человеческие чувства
Затаились в шкуре мопса.

Если-б я остался дома
У товарищей по школе!
Те совсем не чародеи,
Никого не очаруют.

Если-б я остался дома
С Карлом Мейером, с певцами
Сладкогласными отчизны,
Где перловый суп вкушают.

Я тоскую по отчизне!
Если-б только дым увидеть,
Выходящий ежедневно
Из трубы штутгардских кухонь!»

Потрясенный тоном речи
Я встаю с моей постели
И, придвинув стул к камину,
В разговор вступаю с мопсом.

«Благородный стихотворец!
Как попали вы к колдунье,
И за что она жестоко
Превратила вас в собаку?»

Мопс воскликнул с восхищеньем:
«Я считал вас за Француза,
Вы Германец; вам понятны
Были жалобы поэта.

О земляк мой! Для чего же
Секретарь посольства Кёлле
За стаканом и за трубкой
Повторяет беспрестанно:

Довершить образованье
Можно только за-границей;
Надо по свету поездить;
Посмотреть чужие нравы.

Чтобы дух провинциальный
Свежим воздухом разбавить,
Чтоб постичь, подобно Кёлле,
Утонченную науку.

Я с отчизною простился
И, пустившись за-границу,
Я забрел на Пиринеи
И попал в избу колдуньи.

Керпер дал письмо к Ураке.
Мог-ли я себе представить,
Чтобы друг мой находился
С чародеями в сношеньях.

Дружелюбно был я принят,
Но заметил, ужасаясь,
Что радушие Ураки
Переходит в пламень страсти:

В дряхлом сердце загорелся
Дикий пламень полдней страсти:
Эта женщина решилась
Соблазнить мою невинность,

Я взмолился о пощаде:
«Я, сударыня, ей-Богу
Не последователь Гёте;
Я поэт из Швабской школы.

Наша муза так стыдлива,
Так боится оскверненья.
Ради Бога, пощадите
Целомудрие поэта.

У одних поэтов гений,
У других воображенье,
У иных — есть страсть и чувство —
А у нас одна невинность.

В этом все богатство наше!
Я молю вас не берите
У меня заветной тряпки,
Под которой я скрываюсь».

Я сказал, но с злой усмешкой
На меня взглянула баба,
Помело схватила быстро
И главы моей коснулась.

Вдруг почувствовал я холод.
Мне казалось, кожей гуся
Члены гибкие покрылись.
То была не кожа гуся,

А косматый мех собаки.
Я с той бедственной минуты
Принял волею колдуньи
Мопса гнусную фигуру».

Бедный малый от рыданья
Слова вымолнить не в силах,
Слезы хлынули рекою.
И совсем смочили кожу.

Я спросил: нельзя ли будет
От колдуньи вас избавить
Чтобы звуком ваших песень
Снова Швабы насладились?

Мопс махнул бессильной лапой
И, сдержав свои рыданья,
На вопрос с тяжелым вздохом
Отвечал, глотая слезы:

Я до светопреставленья
Сохраню фигуру мопса,
Если девы благородство
Не разрушит чар колдуньи:

Я избавлюсь, если дева,
Не любившая мужчину
Принести себя решится
В очистительную жертву.

В ночь Сильвестра эта дева,
Не смыкая глаз блестящих,
Прочитать должна Густава
Пфицера стихотворенья.

Если с книгой не задремлет
Благородная девица,
То тогда я сброшу форму
Заколдованного мопса.

Я сказал: в подобном деле
Я помочь не в состояньи,
Потому-что я во-первых
Не могу назваться девой;

Во-вторых мне невозможно
Песни Пфицеровой лиры
Прочитать, не засыпая
Над плачевными строками.

ГЛАВА XXIII.

Из гнезда колдуньи злобной
Мы опустимся в долину.
Снова ходим мы по почве
Положительного мира.

Прочь, ночные привиденья,
Бред фантазии горячей!
Мы займемся хладнокровно
Незабвенным Атта Троллем.

Наш старик лежит в берлоге,
Спит в кругу своих домашних,
Усыпленный безмятежно. —
Просыпаясь, он зеваеть.

Одноухий сын с ним рядом
Чешет черный свой затылок,
Будто гонится за рифмой
И скандирует по лапам.

Близь отца, в мечтаньях сладких
На спине лежат беспечно,
Нежным лилиям подобны,
Дочери медведя Тролля.

Что за тихое раздумье
Занимает дух невинный
Целмудренных медведиц?
В ох очах блистают слезы.

Молодая всех грустнее
В щекотании блаженном
Проявилось в чистом сердце
Купидоново господство.

Через мех ее проникли
Стрелы резвого Эрота:
Ей пришлось… великий Боже
Привязаться к человеку.

И его зовут Шнапханским.
В генеральном отступленьи
Мимо девы он промчался
По утесистой вершине.

Героизм велик в несчастьи!
На чертах вождя Карлистов
Как всегда лежало горе
И забота о финансах.

Все военные финансы,
Двадцать восемь зильбергрошей,
Привезенных из отчизны,
Все достались Эспартеро.

Под залогом в Пампелуне
И часы его остались —
А часы — отца наследье;
Серебро их неподдельно.

Пробегая без оглядки,
Он внезапно по дороге
Захватил с собою сердце —
Это лучшая победа.

Так врага своей породы
Дочка Тролля полюбила;
Заворчит отец свирепо,
Если тайну он подметит.

И как старый Одоардо,
Гордый истинным мещанством,
На Эмилию Галлотти
Свой кннжал поднять решился,

Так медведь собственноручно
Умертвил-бы дочь родную,
Если-б девушка решилась
Принцу сделаться женою.

Но теперь настроен мягко
Атта Тролль и не решится
Погубить младую розу,
Не попорченную вихрем.

Склонный к мягкому раздумью
Атта Тролль лежит в берлоге,
И стремленье к жизни лучшей
Тихо в душу западаеть.

Вдруг глаза его большие
Омрачаются слезою:
«Дети! Странствие земное
Я свершил. Пора расстаться!

Нынче в полдень мне явился
Сон пророческого свойства;
Чувство сладкое я вынес
Приближающейся смерти.

Я совсем не суеверен,
Не болтун без убеждений,
Но в иных вопросах жизни
Мысль ответа дать не в силах.

Поразмыслив о природе
Я заснул, зевая тихо,
И под деревом роскошным
Я внезапно очутился.

Из ветвей широколистных
Белый мед ко мне сочился,
И, по капле в пасть спадая,
Нежил вкус мой утонченный.

Бросив к верху взор восторга,
Я увидел над собою,
Как на сучьях потешались
Семь малюток медвежаток.

Что за нежные соаданья!
Мех их — розового цвета
На плечах, подобно крыльям,
Легким пухом развивался.

Да, у розовых медведей
Были шелковые крылья;
Голоса их неземные
Пели чудные кантаты.

Электрическою дрожью
Эта песнь прошла по телу —
Как эфир воспламененный
К небу дух мой устремился!»

Так то голосом дрожащим
Атта Тролль лепечет тихо,
И, растроганный, смолкает,
Погружаясь в созерцанье.

Но внезапно уши Тролля
Навострились, задрожали,
И вскочив с живым восторгом,
Тролль ревет и весь трепещет:

«Дети, слышите-ль вы голос?
Ваша мать подходит близко.
Это рев моей супруги,
Ненаглядной черной Муммы!»

Атта Тролль при этом слове
Как безумный устремился
Из берлоги прямо к смерти,
И нашел погибель злую.

ГЛАВА XXIV.

На долине Ронсеваля
Там, где витязь знаменитый,
Карла славного племянник,
Изнемог в бою неравном,

Там сражен из за утеса
Атта Тролль неукротимый,
Обольщенный, как Роландо
Вероломным Ганелоном.

Чувство высшее медведя,
Чувство нежности к супруге,
Помогло коварным людям
Приманить его на гибель.

Реву Муммы так удачно
Подражать взялась Урака,
Что в берлге безопасной
Атта Тролль не мог остаться;

Окрылен желаньем знойным,
Он бежал через долину,
За скалой искал он Муммы —
И наткнулся на Ласкаро.

Тот спокойно из засады
Целил в нежного супруга.
Грянул выстрел и волною,
Кровь из сердца покатилась.

Атта Тролль вперед рванулся,
Застонал и повалился,
В содроганиях предсмертных
Повторяя имя Муммы.

Пал герой неукротимый,
Тролль убит, но он бессмертен.
После смерти он воскреснет
В песнопении поэта.

Он воскреснет в песнопеньи
И хорей четырехстопный
Пронесет по всей вселенной
Немерцающую славу.

И воздвигнется в Валгалле
Монумент несокрушимый
С эпитафией приличной
По заслугам Атта Тролля. —

Танцовал он очень дурно,
Но медведь был с направленьем.
В запахе бывал замечен.
Нет талантов. Был характер.

ГЛАВА XXV.

Тридцать три старухи хором
Прославляют славный подвиг.
Все они в капуцах красных
Обступают вход в деревню.

Как Девара с тамбурином,
Пляшет бодрая старуха,
Воспевая в честь Ласкаро
Убиение медведя.

С торжеством четыре парня
Тащат труп огромный зверя.
Тролль сидит на табурете,
Точно лорд, больной подагрой.

А Урака и Ласкаро
Чинно шествуют за мертвым;
С замешательством колдунья
Отвечает на поклоны.

С ратуши помощник мера
Держит речь, и целый поезд
Перед ним стоит недвижно
Живописной, пестрой группой.

В длинной речи наш чиновник
Не преминул мимоходом
Изложить свои воззренья
На политику министров.

Возвышенье мореходства,
Упразднение таможень, (?)
Урожай обильный репы
И вражду различных партий,

И Людовика Филиппа —
Все в приветствие он втиснул,
Наконец он переходит
К славным подвигам Ласкаро.

«Ты, Ласкаро!» Произносит
Наш оратор, обтирая
Лоб трехцветною эшарной.
«Ты, Ласкаро!! Ты, Ласкаро!!!»

«Ты Французов и Испанцев
Избавляешь от медведя!
Ты герой обеих наций,
Лафайетт своей отчизны!»

При такой похвальной речи
Сам Ласкаро был растроган,
Покраснел от восхищенья
И приятно улыбнулся,

И несвязными словами,
Заикаясь от волненья,
Изъявил он благодарность
За оказанную почесть.

Он смотрел с живым вниманьем
На неслыханную сцену,
И с таинственной боязнью
Все старухи зашептали:

Вот Ласкаро засмеялся!
Вот Ласкаро закраснелся!
Вот Ласкаро рот разинул!
Он, умерший сын колдуньи!

Атта Тролля ободрали
В день торжественного въезда;
Мех богатому торговцу
Уступили за сто франков.

Тот подбил сукном пунцовым
Превосходный мех медведя
И за то двойную цену
Получил потом в Париже.

И из третьих рук Жюльетта
Получила эту кожу,
И в своей парижской спальне
Положила у постели.

Часто я босой ногою
Попирал медвежью кожу,
Часто ночью становился
На останки Атта Тролля.

Я тогда бывал растроган,
Всноминал слова поэта:
«То, что в песни будет вечно,
То должно погибнуть в жизни.»

ГЛАВА XXVI.

Что случилось с черной Муммой?
Как известно, Мумма дама;
Все же дамы в этом мире
Как фарфор саксонский хрупки.

Разлученная судьбою
С благороднейшим супругом,
Мумма сносит огорченье,
От тоски не умирает.

И обычной колеею
Жизнь ее катилась дальше.
Перед публикой танцуя
Мумма лавры пожинала;

Наконец достадось Мумме
Обезпеченное место:
Мумму взяли на кормленье
При Jardin-des-Plantes в Париже.

В Воскресенье мы с Жюльеттой
Долго по саду ходили.
Я рассказывал Жюльетте
О растеньях и животных.

Мы смотрели кедр ливанский,
Дромадеру и жираффу,
Золотых фазанов, зебру
И приблизились к медведям.

Подошедши к парапету
Обиталища медведей,
Мы увидели, о Боже!
Что́ увидели мы в яме!..

Привезенный из Сибири,
Неотесанный невежда
Вел с медведицею в яме
Слишком нежную беседу.

Я узнал фигуру Муммы,
Изменяющей супругу,
Влажный блеск очей глубоких
Различил я даже сверху.

Дочь Испании роскошной
И супруга Атта Тролля.
Согласилась на интригу
С грубым сыном льдов полярных.

Подошел к нам Негр одетый
И заметил, улыбаясь:
«Посмотрите, что за прелесть
Видеть вместе двух влюбленных.»

Я спросил у джентельмена
О его происхожденьи.
Мой вопрос был неожидан.
Негр ответил с изумленьем:

«Разве вы меня не знали
По поэме Фрейлиграта?
Я владыка черных Мавров —
Мне у Немцев стало скучно.

Здесь я сторожем приставлен;
Здесь — растения отчизны,
Здесь тропические звери,
Леопарды, львы, и тигры;

Здесь приятнее живется,
Чем на ярмарках немецких;
Там я часто барабанил
И кормился очень плохо.

Я женился на кухарке,
На блондинке из Эльзаса
И в объятиях супруги
Нахожу свою отчизну.

Ноги мне напоминают
О ногах слонов Судана,
И в ее французской речи
Слышу я родные звуки.

Сон ее напоминает
Рокотанье барабана,
Что́ обит был черепами
И пугал змею и тигра.

И, подобно крокодилу,
Слезы льет моя супруга,
Если кротко блещет месяц
В ночь безоблачную лета.

Хорошо готовит пищу;
Я роскошно расцветаю;
Аппетит мой африканский
Возвратился совершенно.

Я успел набить животик,
Он глядит из под рубашки
Будто полный месяц черный
Из за белых туч выходит».

ГЛАВА XXVII.

(Августу Фарнгагену Ф. Энзе.)

«Ради Бога, Лодовико,
Что вы тут нагородили?
Как в уме у вас сложилась
Эта дикая нелепость?

Кардинал с такою речью
Обратился к Ариосто,
Прочитав его поэму
О безумии Роландо.

Да, Фарнгаген, друг мой старый,
Ты готов сказать мне тоже;
Добродушная улыбка
На губах твоих играет.

Ты при чтении смеешься,
Но порою тихой грустью
Подавляется улыбка,
Возникает тень былого.

Ты невольно вспоминаешь
Грезы юности далекой,
Шамиссо, Фуке, Брентано,
Голубые ночи лета!

То трезвон благочестивый
Раздается в отдаленьи;
То знакомый колокольчик
Здесь насмешливо играет;

Соловья живые песня,
Рев свирепого медведя
Переходят незаметно
В тихий лепет привидений.

Рассуждает съумасшедший,
И безумствует разумный,
В резкий хохот переходят
Умирающего стоны.

Да, мой друг, все это звуки
Из поры былых мечтаний;
Только новые напевы
Изменяют старый голос.

Не смотря на голос смелый,
Ты порой заменишь робость —
Снисходительности друга
Доверяю я поэму.

Старой песни романтизма
Замирающие звуки
Пронесутся незаметно
Посреди военных кликов.

То ли время? Те ли птицы?
Те ли птицы? Те ли песни?
Вот гогочут словно гуси,
Отстоявши Капитолий.

Воробьи щебечут грозно,
В слабых лапках держат спички;
Точно молнию Зевеса
Потрясают над землею.

Вот и горлинки воркуют,
Им любовь надоедает;
Им приятяо ненавидеть,
И, оставив культ Венеры,

Посвятить себя Беллоне.
Вот жуки весны народной,
Точно злые берсеркеры,
Мир громят своим жужжаньем.

Что за время? Что за птицы?
Что за птицы? Что за песни?
Непривычный слух поэта
Песен нынешних не терпит.