Новая литературная школа (перевод: Ф. Е. Корш)

Ученик.

Когда уж всяк в писатели играет
      И каждый фофан с книжкой лезет в свет,
      Тот нечто в прозе, тот в стихах марает,

Теперь, что к кучке, чающей расцвет
      Трудов словесных вызвать между нами,
      Хочу примкнуть и я, в том дива нет.

Учи меня, чтоб был я признан вами,
      Чем Крайну я в стихах пленить могу,
      Что должен прозы я считать красами.

Писатель.

Чтоб числиться в писательском кругу,
      Прими моё премудрое ученье
      И заруби его в своём мозгу.

Коль хочешь ты у нас иметь значенье,
      Слов иноземных бойся как врага,
      За личное считай их оскорбленье.

Будь проза вся бесцветна и нага,
      В поэзии вверяйся лишь натуге:
      Твоя нам будет муза дорога.

Коль классиком быть хочешь в нашем круге,
      Ты речь загни, как горцы, погрубей;
      Всё о своём кричать мы будем друге.

Язык пастушьих изучив речей,
      Славян ты всех пленишь не без причины,
      И воздадут могиле честь твоей:

Захватишь речи ты родной пружины;
      Но года на три эти брось места
      И удались в овчарские Афины.

Ученик.

Иль языка таится красота
      У пастухов, которые умеют
      Произносить лишь прозвища скота?

Писатель.

Там, где заветы предков не слабеют,
      Где не меняют резко языка,
      Немецких гнусных слов не разумеют.

Ученик.

Блаженный край! и мысль о нём сладка.
      Но там, где речь уж вовсе не богата,
      Добыча слов не будет велика.

Писатель.

Изжаренные, милый мой, цыплята
      Ведь никому не прилетают в рот.
      Чтоб вечно жить, труда нужна затрата.

Готовых слов, уж годных в обиход
      Нигде — хоть будь то горы, хоть долина —
      Никто, не поработав, не найдёт.

Прислушайся к речам простолюдина:
      Лишь рот открыл, — вся соль перед тобой,
      Все языка красоты, как картина.

Там корни слов на почве им родной;
      Придай концы им: -ача, -ище, -уха,
       -ов, -овец, -овка или хвост любой —

То первый сорта для мысли и для слуха!
      Так всех славян затмишь ты без труда,
      И пред тобой Добровский будет — муха.

Ученик.

Вот мудрость в чём! прощайте, города!

      Как Аполлон, гуляя с чабанами,
      Себе стяжаю славу навсегда.

Но Аполлон с Минервой между нами
      Жрецов ведь не имели искони;
      От римлян и от греков с семенами

Наук попали к нам в былые дни
      Слова чужие; что ж? нам непригоже
      Употреблять их? воть что разъясни!

Писатель.

О, и не думай! сохрани нас Боже!
      Не порти ими нашу речь никак!

Ученик.

      Но у других славян мы видим то же:

Татарщина у русских есть, поляк
      Французит, серб берёт у турок слово,
      У немцев чех, а он ли не мастак?

Писатель.

У них по книгам столько, брат, чужого
      Средь старого славянского зерна,
      Что чист язык их уж не станет снова;

А крайнщина на книги так бедна,
      Что все легко обречь их на сожженье;
      Фениксом из огня взлетит она!

Ученик.

К чему послужит книг уничтоженье?
      Иль ждать нам, не ломаючи голов,
      Что слов за ним начнется возрожденье?

Писатель.

Просеем мы запас наличный слов,
      Зерно удержим, а где взятки гладки,
      Там из своих добавим мы мозгов.

Ученик.

Но выдумки и старые остатки
      В чудно́й смеси — для крайнцев, хорутан,
      Штирийцев будут темны, как загадки.

Писатель.

Есть у воров, разбойников, цыган
      Язык, лишь им понятный; речь такая
      Будь в наших книгах, — что в том за изьян?

Ученик.

Тарабарщина вам хоть воровская
      Какую пользу в книгах принесёт,
      Когда повсюду будет речь другая?

У вас самих очистка не пойдёт,
      От слов чужих и ты не обеспечен;
      К чему же мой боялся бы их рот?

Писатель.

То разговор; пусть он не безупречен, —
      Лишь слуха он касается слегка
      И, как туман, летуч и быстротечен.

Что в книгах есть, то проживёт века,
      То и учёные прочтут лингвисты,
      То красоту являет языка.

Да будут книги у словенцев чисты!
      Когда не так, пусть чёрт меня возьмёт,
      Но всех поучат крайнские пуристы.

Чего слепой кружок ваш не поймёт,
      Что вашим забраковано советом,
      В потомстве встретит то себе почёт.

Ученик.

Ты озарил мой ум нежданным светом.
      Чтоб мой успех и прочен был и скор,
      Снабди меня для пения предметом.

Писатель.

Горация словам наперекор,
      Нет в utile et dulce нам отрады:
      Нам utile — зерно, a dulce — сор.

Ученик.

Теперь поют романсы и баллады,
      Трагедия уж кем-то начата,
      Сонетам, как новинке, также рады.

Писатель.

Любая песня мною проклята,
      Которой пет славянского названья,
      Хоть свей гнездо сама в ней красота.

Любовь поют певцов таких созданья
      Во вред великий речи и сердцам;
      Да грянуть в них все неба наказанья!

Баллады в «Пчёлке», эту гадость, срам,
      Все беспощадно истребить бы надо,
      Трагедия пускай не лезет к нам,

Чтоб краинки из них не пили яда
      И с Юлии не брали образца,
      Не ныли, не сводя с Ромео взгляда.

Ученик.

Да, это было б жаль: теперь сердца
      Раз шесть горят в неделю, а девицы
      За первого выходят молодца.

Писатель.

Баллады суть пустые небылицы,

      Но и соблазна эта вещь полна:
      «Леноре» гнусной все они сестрицы;

Трагедия, как и романс, вредна;
      Не сочиняй ни здравиц, ни сонетов:
      Поет их тот, чья муза нескромна.

В стихах держись хозяйственных предметов, —
      Что нужно для хлевов и для полей:
      Пусть людям польза будет от поэтов!

Ученик.

Так, буду петь по воле я твоей,
      Картофелю что помогает в росте,
      Чем обеспечить репу от червей,

Овец как лучше пользовать в коросте,
      Что делать, чтоб избавиться от гнид,
      Чтоб на гумно не шлялись мыши в гости.

Писатель.

Вот, что словесность нашу оживит!