Ворон (перевод К. Д. Бальмонта)

Как то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
„Это верно“, прошептал я, „гость в полночной тишине,
                    „Гость стучится в дверь ко мне“.

Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени рыданья…
И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
О, как жаждал я рассвета! Как я тщетно ждал ответа
На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,
                    О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
„Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
„Поздний гость приюта просит в полуночной тишине, —
                    „Гость стучится в дверь ко мне“.

Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
Я сказал: „Не осудите замедленья моего!
„Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясный
„Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
„Я не слышал“ — тут раскрыл я дверь жилища моего: —
                    Тьма, и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь — „Ленора!“ — прозвучало имя солнца моего, —
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —
                    Эхо, больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, —
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
„Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
„Там за ставнями забилось у окошка моего,
„Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —
                    „Ветер, больше ничего“.

Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво,
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей,
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
                    Он взлетел — и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
„Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно“,
Я промолвил „но скажи мне: в царстве тьмы, где Ночь всегда,
„Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь царит всегда?“
                    Ворон крикнул: „Никогда“.

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда —
Сел над дверью — говорящий без запинки, без труда —
                    Ворон с кличкой: „Никогда“.

И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове „никогда“,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,
Я шепнул: „Друзья сокрылись вот ужь многие года,
„Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда“.
                    Ворон каркнул: „Никогда“.

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной,
„Верно, был он“, я подумал, „у того, чья жизнь — Беда,
„У страдальца, чьи мученья возростали, как теченье
„Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
„В песне вылилось — о счастьи, что, погибнув навсегда,
                    Вновь не вспыхнет никогда“.

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: „Это — Ворон, Ворон, да.
„Но о чем твердит зловещий этим черным „Никогда“
                    Страшным криком „Никогда“.

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой, головой своей усталой,
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,
                    Не прильнет ужь никогда.

Но, постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,
То с кадильницей небесной Серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: „Прости, мученье!
„Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,
„Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!“
                    Каркнул Ворон: „Никогда“.

И вскричал я в скорби страстной: „Птица ты, иль дух ужасный,
„Искусителем-ли послан, иль грозой прибит сюда, —
„Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
„В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
„О, скажи, найду-ль забвенье, я молю, скажи, когда?“
                    Каркнул Ворон: „Никогда“.

„Ты пророк“, вскричал я, „вещий! Птица ты иль дух зловещий,
„Этим Небом, что над нами — Богом, скрытым навсегда —
„Заклинаю, умоляя, мне сказать, — в пределах Рая
„Мне откроется-ль святая, что средь ангелов всегда,
„Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?“
                    Каркнул Ворон: „Никогда“.

И воскликнул я, вставая: „Прочь отсюда, птица злая!
„Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
„Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
„Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
„Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!“
                    Каркнул Ворон: „Никогда“.

И сидит, сидит зловещий, Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда,
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда,
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
                    Не восстанет — никогда!