На улицах Парижа
(Весною 1871 г.).
Вот еще одну из многих,
Дочь нужды, дитя народа,
Расстрелять ведут,— и слышен
Крик: да здравствует свобода!
Палачи, должно-быть, пьяны,
Жертва их взята ошибкой…
На её поблекших губках
Ужас борется с улыбкой.
Выбиваются, спадают
Косы из-под шляпки сбитой,
Локти связаны, изорван
Лиф, под праздник ею сшитый.
Тонкий очерк бледной груди
Тронут отблеском рассвета,
Утро блещет по мансардам,
Ей навстречу дышит лето.
— «Боже мой! какое утро!»
Говорит она разбитым,
Слабым голосом, шагая
Меж солдат по звонким плитам.
«Ах, как голуби высоко
Реют!.. А на мне всё смято,
Всё изорвано,— схватили,
Повели,— ведут куда-то…
Говорят, меня Всевышний
Не обидел красотою…
Что ж я сделала? за что вы
Так безжалостны со мною?
Не за то ли, что случайно,
Ради самосохраненья,
Я и Жан мой отбивались
От ночного нападенья?
Всё-то мы делили вместе:
И любовь, и хлеб, и воду…
О! как глупо умереть мне
В эту чудную погоду!»
Стой!.. Пришли… Площадка… Стены…
Дверь, заросшая бурьяном…
И затих вдруг лепет жертвы,
Заглушенный барабаном.
Страшной ненависти буря
Дымным залпом разразилась,
И в крови — в могилу,— в мусор,
Как цветок, она свалилась.
Солнце встало над Парижем,
И ясна была погода…
Лишь грозой носился пьяный
Крик: да здравствует свобода!