Казимир Великий

(Посв. памяти А. Ф. Гильфердинга).

I.

В расписных санях, ковром покрытых,
          Нараспашку, в бурке боевой,
Казимир, круль польский, мчится в Краков
          С молодой, веселою женой.

К ночи он домой спешит с охоты;
          Позвонки бренчат на хомутах;
Впереди, на всем скаку, не видно,
          Кто трубит, вздымая снежный прах;

Позади, в санях несется свита…
          Ясный месяц выглянул едва…
Из саней торчат собачьи морды,
          Свесилась оленья голова…

Казимир на пир спешит с охоты;
          В новом замке ждут его давно
Воеводы, шляхта, краковянки,
          Музыка, и танцы, и вино.

Но не в духе круль: насупил брови,
          На морозе дышит горячо…—
Королева с ласкою склонилась
          На его могучее плечо…

— Что с тобою, государь мой?! друг мой!?
          У тебя такой сердитый вид…
Или ты охотой недоволен?
          Или мною? — на меня сердит?..

— «Хороши мы!» молвил он с досадой,—
          «Хороши мы! Голодает край,
Хлопы мрут, — а мы и не слыхали,
          Что у нас в краю неурожай!..

Погляди-ка, едет ли за нами
          Тот гусляр, что встретили мы там…
Пусть-ка он споет магнатам нашим
          То, что спьяна пел он лесникам!»…

Мчатся кони, резче раздается
          Звук рогов и топот, — и встает
Над заснувшим Краковом зубчатой
          Башни тень, с огнями у ворот.

II.

В замке светят фонари и лампы,
          Музыка и пир идет горой;
Казимир сидит в полукафтанье,
          Подпирает бороду рукой.

Борода вперед выходит клином,
          Волосы подстрижены в кружок…

Перед ним с вином стоит на блюде,
          В золотой оправе, турий рог;

Позади, — в чешуйчатых кольчугах
          Стражников колеблющийся строй… —
Над его бровями дума бродит,
          Точно тень от тучи грозовой.

Утомилась пляской королева, —
          Дышит зноем молодая грудь,
Пышут щеки, светится улыбка:
          — Государь мой, веселее будь!..

«Гусляра вели позвать, покуда
          Гости не успели задремать.» —
И к гостям идет она, и гости —
          — Гусляра, кричат, скорей позвать! —

III.

Стихли трубы, бубны и цимбалы;
          И, венгерским жажду утоля,
Чинно сели под столбами залы
          Воеводы, гости короля.

А у ног хозяйки — королевы,
          Не на табуретах и скамьях,
На ступеньках трона сели панны,
          С розовой усмешкой на устах.

Ждут…— И вот на праздник королевский
          Сквозь толпу идет, как на базар,
В серой свитке, в обуви ремянной,
          Из народа вызванный гусляр.

От него надворной веет стужей,
          Искры снега тают в волосах,
И, как тень, лежит румянец сизый
          На его обветренных щеках.

Низко перед царственной четою
          Преклонясь косматой головой,
На ремнях повиснувшие гусли
          Поддержал он левою рукой,

Правую подобострастно к сердцу
          Он прижал, отдав поклон гостям…
— «Начинай!» — и дрогнувшие пальцы
          Звонко пробежали по струнам.

Подмигнул король своей супруге,
          Гости брови подняли… гусляр
Затянул про славные походы
          На соседей,— немцев и татар…

Не успел он кончить этой песни,—
          Крики: «Vivat!» огласили зал…—
Только круль махнул рукой, нахмурясь:
          Дескать, песни эти я слыхал!

— «Пой другую!» — и, потупив очи,
          Прославлять стал молодой певец
Молодость и чары королевы,
          И любовь — щедрот её венец.

Не успел он кончить этой песни,—
          Крики: «Vivat!» огласили зал…—
Только круль сердито сдвинул брови:
          Дескать, песни эти я слыхал!

«Каждый шляхтич» — молвил он,— «поет их
          На ухо возлюбленной своей;
Спой мне песню ту, что пел ты в хате
          Лесника, — та будет поновей…

          Да не бойся!»—
                              Но гусляр, как будто
К пытке присужденный, побледнел…
          И, как пленник, дико озираясь,
Заунывным голосом запел:

«Ой, вы, хлопы, ой, вы, Божьи люди!
          Не враги трубят в победный рог,
По пустым полям шагает голод
          И, кого ни встретит,— валит с ног.

Продает за пуд муки корову,
          Продает последнего конька…
Ой, не плачь, родная, по ребенке!—
          Грудь твоя давно без молока.

Ой, не плачь ты, хлопец, по девчине!—
          По весне, авось, помрешь и ты…
Уж растут, — должно-быть к урожаю,—
          На кладбищах новые кресты…

Уж на хлеб,— должно-быть к урожаю,—
          Цены, что ни день, растут, растут…
Только паны потирают руки,—
          Выгодно свой хлебец продают»…

Не успел он кончить этой песни:
          «Правда ли?!» вдруг вскрикнул Казимир,
И привстал, и, в гневе, весь багровый,
          Озирает онемевший пир…

Поднялись… дрожат… бледнеют гости.
          «Что же вы не славите певца?!
Божья правда шла с ним из народа —
          И дошла до нашего лица…

Завтра же, в подрыв корысти вашей,
          Я мои амбары отопру…
Вы… лжецы! глядите: я, король ваш,
          Кланяюсь, за правду, гусляру!..»

И, певцу поклон отвесив, вышел
          Казимир,— и пир его притих…
«Хлопский круль!» в сенях бормочут паны…
          «Хлопский круль!» лепечут жены их.

Онемел гусляр, поник, не слышит
          Ни угроз, ни ропота кругом…
Гнев Великого велик был, страшен —
          И отраден, как в засуху гром!