Замок Смальгольм, или Иванов вечер

До рассвета поднявшись, коня оседлал
          Знаменитый Смальгольмский барон;
И без отдыха гнал, меж утесов и скал,
          Он коня, торопясь в Бротерстон.

Не с могучим Боклю совокупно спешил
          На военное дело барон;
Не в кровавом бою переведаться мнил
          За Шотландию с Англией он;

Но в железной броне он сидит на коне;
          Наточил он свой меч боевой;
И покрыт он щитом; и топор за седлом
          Укреплен двадцатифунтовой.

Через три дни домой возвратился барон,
          Отуманен и бледен лицом;
Через силу и конь, опенен, запылен,
          Под тяжелым ступал седоком.

Анкрамморския битвы барон не видал,
          Где потоками кровь их лилась,
Где на Эверса грозно Боклю напирал,
          Где за родину бился Дуглас;

Но железный шелом был иссечен на нем,
          Был изрублен и панцирь и щит,
Был недавнею кровью топор за седлом,
          Но не английской кровью покрыт.

Соскочив у часовни с коня за стеной,
          Притаяся в кустах, он стоял;
И три раза он свистнул — и паж молодой
          На условленный свист прибежал.

«Подойди, мой малютка, мой паж молодой,
          И присядь на колена мои;
Ты младенец, но ты откровенен душой,
          И слова непритворны твои.

Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;
          Мне теперь ты всю правду скажи:
Что заметил? Что было с твоей госпожой?
          И кто был у твоей госпожи?»

«Госпожа по ночам к отдаленным скалам,
          Где маяк, приходила тайком
(Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам
          Не прокрасться во мраке ночном).

И на первую ночь непогода была,
          И без умолку филин кричал;
И она в непогоду ночную пошла
          На вершину пустынную скал.

Тихомолком подкрался я к ней в темноте;
          И сидела одна — я узрел;
Не стоял часовой на пустой высоте;
          Одиноко маяк пламенел.

На другую же ночь — я за ней по следам
          На вершину опять побежал, —
О творец, у огня одинокого там
          Мне неведомый рыцарь стоял.

Подпершися мечом, он стоял пред огнем,
          И беседовал долго он с ней;
Но под шумным дождем, но при ветре ночном
          Я расслушать не мог их речей.

И последняя ночь безненастна была,
          И порывистый ветер молчал;
И к мая́ку она на свиданье пошла;
          У мая́ка уж рыцарь стоял.

И сказала (я слышал): „В полуночный час,
          Перед светлым Ивановым днем,
Приходи ты; мой муж не опасен для нас;
          Он теперь на свиданье ином;

Он с могучим Боклю ополчился теперь;
          Он в сраженье забыл про меня —
И тайком отопру я для милого дверь
          Накануне Иванова дня“.

„Я не властен прийти, я не должен прийти,
          Я не смею прийти (был ответ);
Пред Ивановым днем одиноким путем
          Я пойду… мне товарища нет“.

„О, сомнение прочь! безмятежная ночь
          Пред великим Ивановым днем
И тиха и темна, и свиданьям она
          Благосклонна в молчанье своем.

Я собак привяжу, часовых уложу,
          Я крыльцо пересыплю травой,
И в приюте моем, пред Ивановым днем,
          Безопасен ты будешь со мной“.

„Пусть собака молчит, часовой не трубит,
          И трава не слышна под ногой, —
Но священник есть там; он не спит по ночам;
          Он приход мой узнает ночной“.

„Он уйдет к той поре: в монастырь на горе
          Панихиду он позван служить:
Кто-то был умерщвлен; по душе его он
          Будет три дни поминки творить“.

Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,
          Он ужасен стоял при огне.
„Пусть о том, кто убит, он поминки творит:
          То, быть может, поминки по мне.

Но полуночный час благосклонен для нас:
          Я приду под защитою мглы“.
Он сказал… и она… я смотрю… уж одна
          У мая́ка пустынной скалы».

И Смальгольмский барон, поражен, раздражен,
          И кипел, и горел, и сверкал.
«Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?
          Он, клянусь небесами, пропал!»

«Показалося мне при блестящем огне:
          Был шелом с соколиным пером,
И палаш боевой на цепи золотой,
          Три звезды на щите голубом».

«Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;
          Сей полуночный мрачный пришлец
Был не властен прийти: он убит на пути;
          Он в могилу зарыт, он мертвец».

«Нет! не чудилось мне; я стоял при огне,
          И увидел, услышал я сам,
Как его обняла, как его назвала:
          То был рыцарь Ричард Кольдингам».

И Смальгольмский барон, изумлен, поражен,
          И хладел, и бледнел, и дрожал.
«Нет! в могиле покой; он лежит под землей,
          Ты неправду мне, паж мой, сказал.

Где бежит и шумит меж утесами Твид,
          Где подъемлется мрачный Эльдон,
Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам
          Потаенным врагом умерщвлен.

Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд;
          Оглушен был ты бурей ночной;
Уж три ночи, три дня, как поминки творят
          Чернецы за его упокой».

Он идет в ворота, он уже на крыльце,
          Он взошел по крутым ступеням
На площадку, и видит: с печалью в лице,
          Одиноко-унылая, там

Молодая жена — и тиха, и бледна,
          И в мечтании грустном глядит
На поля, небеса, на Мертонски леса,
          На прозрачно бегущую Твид.

«Я с тобою опять, молодая жена». —
          «В добрый час, благородный барон.
Что расскажешь ты мне? Решена ли война?
          Поразил ли Боклю иль сражен?»

«Англичанин разбит; англичанин бежит
          С Анкрамморских кровавых полей;
И Боклю наблюдать мне маяк мой велит
          И беречься недобрых гостей».

При ответе таком изменилась лицом
          И ни слова… ни слова и он;
И пошла в свой покой с наклоненной главой,
          И за нею суровый барон.

Ночь покойна была, но заснуть не дала.
          Он вздыхал, он с собой говорил:
«Не пробудится он; не подымется он;
          Мертвецы не встают из могил».

Уж заря занялась; был таинственный час
          Меж рассветом и утренней тьмой;
И глубоким он сном пред Ивановым днем
          Вдруг заснул близ жены молодой.

Не спалося лишь ей, не смыкала очей…
          И бродящим, открытым очам,
При лампадном огне, в шишаке и броне
          Вдруг явился Ричард Кольдингам.

«Воротись, удалися», — она говорит.
          «Я к свиданью тобой приглашен;
Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит, —
          Не страшись, не услышит нас он.

Я во мраке ночном потаенным врагом
          На дороге изменой убит;
Уж три ночи, три дня, как монахи меня
          Поминают — и труп мой зарыт.

Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!
          И ужасный теперь ему сон!
И надолго во мгле на пустынной скале,
          Где маяк, я бродить осужден;

Где видалися мы под защитою тьмы;
          Там скитаюсь теперь мертвецом;
И сюда с высоты не сошел бы… но ты
          Заклинала Ивановым днем».

Содрогнулась она и, смятенья полна,
          Вопросила: "Но что же с тобой?
Дай один мне ответ — ты спасен ли иль нет?..
          Он печально потряс головой.

«Выкупается кровью пролитая кровь, —
          То убийце скажи моему.
Беззаконную небо карает любовь, —
          Ты сама будь свидетель тому».

Он тяжелою шуйцей коснулся стола;
          Ей десницею руку пожал —
И десница как острое пламя была,
          И по членам огонь пробежал.

И печать роковая в столе вожжена:
          Отразилися пальцы на нем;
На руке ж — но таинственно руку она
          Закрывала с тех пор полотном.

Есть монахиня в древних Драйбургских стенах:
          И грустна и на свет не глядит;
Есть в Мельрозской обители мрачный монах:
          И дичится людей и молчит.

Сей монах молчаливый и мрачный — кто он?
          Та монахиня — кто же она?
То убийца, суровый Смальгольмский барон;
          То его молодая жена.

1822