Вот прямо одолжили

* * *

    Милостивый государь Василий Львович
и ваше сиятельство князь Петр Андреевич!

      Вот прямо одолжили,

Друзья! вы и меня писать стихи взманили.
Посланья ваши — в добрый час сказать,
      В худой же помолчать —
Прекрасные; и вам их Грации внушили.
      Но вы желаете херов,
И я хоть тысячу начеркать их готов,
      Но только с тем, чтобы в Зоилы
      И самозванцы-судии
      Меня не завели мои
      Перо, бумага и чернилы.
Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист;
Грамматика тебя угодником считает,
И никогда твой вкус не ковыляет.
Но, кажется, что ты подчас многоречист,
Что стихотворный жар твой мог бы быть живее,
А выражения короче и сильнее;
Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас
      Предмет свой забываешь!
      Твое посланье в том живой пример для нас.
В начале ты завистникам пеняешь:
      „Зоилы жить нам не дают! —
Так пишешь ты. — При них немеет дарованье,
От их гонения один певцу приют —
                  Молчанье!“
Потом ты говоришь: „И я любил писать;
Против нелепости глупцов вооружался;
Но гений мой и гнев напрасно истощался:
      Не мог безумцев я унять!
      Скорее бо́роды их оды вырастают,
И бритву критики лишь только притупляют;
      Итак, пришлось молчать!“
Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья
      Должно быть для певца?
Гоненье ль зависти? Или иносказанья,
Иль оды пачкунов без смысла, без конца?..
      Но тут и все погрешности посланья;
      На нем лишь пятнышко одно,
                  А не пятно.
Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен!
                  Конец прекрасен!
Воображение мое он так кольнул,
Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе,
Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре
Веселию кричать: ура! и протянул
Уж руку, не найду ль волшебного бокала.
      Но, ах! моя рука поймала
Лишь Друга юности и всяких лет!
А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!..

Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт,
Перед судилище явись с твоим посланьем.
Мой друг, твои стихи блистают дарованьем,
                  Как дневный свет.
Характер в слоге твой есть точность выраженья,
Искусство — простоту с убранством соглашать,
Что должно в двух словах, то в двух словах сказать
      И красками воображенья
      Простую мысль для чувства рисовать!
К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю,
                  Но уверяю,
Что Фебова печать на всех твоих стихах!
Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах,
Ты Рифмина убить способен эпиграммой,
Но и высокое тебе не высоко,
Воображение с тобою не упрямо,
      И для тебя летать за ним легко
      По высотам и по лугам Парнаса.
Пиши! тогда скажу точней, какой твой род;
Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод,
Которая живет не для веков, для часа,
Тебе за песенку перелететь дала,
      А много, много за посланье.
      Но кстати о посланье,
О нем ведь, помнится, вначале речь была.
Послание твое — малютка, но прекрасно,
      И все в нем коротко, да ясно.
„У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!“ —
      Прелестный стих и точно твой.
      „Язык их — брань; искусство —
Пристрастьем заглушать священной правды чувство;
А демон зависти — их мрачный Аполлон!“
Вот сила с точностью и скромной простотою!
Последний стих — огонь! Над трепетной толпою
Глупцов, как метеор, ужасно светит он!
Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство
Не к смыслу привело, а к рифме вероломство!
Скажи, кто этому словцу отец и мать?
      Известно: девственная вера
      И буйственный глагол — ломать.
Смотри же, ни в одних стихах твоих примера
      Такой ошибки нет. Вопрос:
      О ком ты говоришь в посланье?
О глупых судиях, которых толкованье
Лишь косо потому, что их рассудок кос.
Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает,
Где на доверенность прекрасныя души
Предательством злодей коварный отвечает.
Хоть тысячу зоил пасквилей напиши,
Не вероломным свет хулителя признает,
А злым завистником иль попросту глупцом.
      Позволь же заклеймить хером
      Твое мне вероломство.
„Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец;
Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец;
      Ты из моих стихов потомство
      В свои стихи отмежевал,
Да в подтверждение из Фебова закона
Еще и добрую статейку приискал!
Не тронь! иль к самому престолу Аполлона
      Я с апелляцией пойду
И вмиг с тобой процесс за рифму заведу!“
Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство;
      Грабитель ты, не я;
      И ум — правдивый судия
      Не на твое, а на мое потомство
      Ему быть рифмой дал приказ,
А Феб уж подписал и именной указ.
      Поверь, я стою не укора,
                  А похвалы.
Вот доказательство: „Как волны от скалы,
Оно несется вспять!“ — такой стишок умора.
А следующий стих, блистательный на взгляд:
„Что век зоила — день! век гения — потомство!“</ref>
Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд,
Есть настоящее рассудка вероломство!
Сначала обольстил и мой рассудок он;
      Но... с нами буди Аполлон!
      И словом, как глупец надменный,
На высоту честей Фортуной вознесенный,
      Забыв свой низкий род,
Дивит других глупцов богатством и чинами,
      Так точно этот стих-урод
Дивит невежество парадными словами;
Но мигом может вкус обманщика сразить,
      Сказав рассудку в подтвержденье:
      „Нельзя потомству веком быть!“
Но станется и то, что и мое решенье
      Своим быть по сему
      Скрепить бог Пинда не решится;
Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться:
Люблю я этот стих наперекор уму.
      Еще одно пустое замечанье:
„Укрывшихся веков“ — нам укрываться страх
      Велит; а страха нет в веках.
      Итак, „укрывшихся“ — в изгнанье;
„Не ведает врагов“ — не знает о врагах —
Так точность строгая писать повелевает,
И Муза точности закон принять должна,
Но лучше самого спроси Карамзина:
Кого не ведает или о ком не знает,
То самой точности точней он должен знать.
      Вот все, что о твоем посланье,
Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать.
      Чур не пенять на доброе желанье;
Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет;
При этой критике есть и ответ:
      Прочти и сделай замечанье.
А в заключение обоим вам совет:
„Когда завистников свести с ума хотите
И вытащить глупцов из тьмы на белый свет —

                  Пишите!“