Граф Гапсбургский (Шиллер; Жуковский)

Граф Гапсбургский

Торжественным Ахен весельем шумел;
                  В старинных чертогах, на пире
Рудольф, император избранный, сидел
                  В сиянье венца и в порфире.
Там кушанья Рейнский фальцграф разносил;
Богемец напитки в бокалы цедил;
                  И семь избирателей, чином
Устроенный древле свершая обряд,
Блистали, как звезды пред солнцем блестят,
                  Пред новым своим властелином.

Кругом возвышался богатый балкон,
                  Ликующим полный народом;
И клики, со всех прилетая сторон,
                  Под древним сливалися сводом.
Был кончен раздор; перестала война;
Бесцарственны, грозны прошли времена;
                  Судья над землею был снова;
И воля губить у меча отнята;
Не брошены слабый, вдова, сирота
                  Могущим во власть без покрова.

И кесарь, наполнив бокал золотой,
                  С приветливым взором вещает:
«Прекрасен мой пир; все пирует со мной;
                  Все царский мой дух восхищает...
Но где ж утешитель, пленитель сердец?
Придет ли мне душу растрогать певец
                  Игрой и благим поученьем?
Я песней был другом, как рыцарь простой;
Став кесарем, брошу ль обычай святой
                  Пиры услаждать песнопеньем?»

И вдруг из среды величавых гостей
                  Выходит, одетый таларом,
Певец в красоте поседелых кудрей,
                  Младым преисполненный жаром.
«В струнах золотых вдохновенье живет.
Певец о любви благодатной поет,
                  О всем, что святого есть в мире,
Что душу волнует, что сердце манит...
О чем же властитель воспеть повелит
                  Певцу на торжественном пире?»

«Не мне управлять песнопевца душой
                  (Певцу отвечает властитель);
Он высшую силу признал над собой;
                  Минута ему повелитель;
По воздуху вихорь свободно шумит;
Кто знает, откуда, куда он летит?
                  Из бездны поток выбегает:
Так песнь зарождает души глубина,
И темное чувство, из дивного сна
                  При звуках воспрянув, пылает».

И смело ударил певец по струнам,
                  И голос приятный раздался:
«На статном коне, по горам, по полям
                  За серною рыцарь гонялся;
Он с ловчим одним выезжает сам-друг
Из чащи лесной на сияющий луг
                  И едет он шагом кустами;
Вдруг слышат они: колокольчик гремит;
Идет из кустов пономарь и звонит;
                  И следом священник с дарами.

И набожный граф, умиленный душой,
                  Колена свои преклоняет,
С сердечною верой, с горячей мольбой
                  Пред Тем, что живит и спасает.
Но лугом стремился кипучий ручей;
Свирепо надувшись от сильных дождей,
                  Он путь заграждал пешеходу;
И спутнику пастырь дары отдает;
И обувь снимает и смело идет
                  С священною ношею в воду.

«Куда?» — изумившийся граф вопросил. —
                  «В село; умирающий нищий
Ждет в муках, чтоб пастырь его разрешил,
                  И алчет небесныя пищи.
Недавно лежал через этот поток
Сплетенный из сучьев для пеших мосток —
                  Его разбросало водою;
Чтоб душу святой благодатью спасти,
Я здесь неглубокий поток перейти
                  Спешу обнаженной стопою».

И пастырю витязь коня уступил
                  И подал ноге его стремя,
Чтоб он облегчить покаяньем спешил
                  Страдальцу греховное бремя.
И к ловчему сам на седло пересел
И весело в чащу на лов полетел;
                  Священник же, требу святую
Свершивши, при первом мерцании дня
Является к графу, смиренно коня
                  Ведя за узду золотую.

«Дерзну ли помыслить я, — граф возгласил,
                  Почтительно взоры склонивши, —
Чтоб конь мой ничтожной забаве служил,
                  Спасителю Богу служивши?
Когда ты, отец, не приемлешь коня,
Пусть будет он даром благим от меня
                  Отныне Тому, чье даянье
Все блага земные, и сила, и честь,
Кому не помедлю на жертву принесть
                  И силу, и честь, и дыханье».

«Да будет же вышний Господь над тобой
                  Своей благодатью святою;
Тебя да почтит Он в сей жизни и в той,
                  Как днесь Он почтён был тобою;
Гельвеция славой сияет твоей;
И шесть расцветают тебе дочерей,
                  Богатых дарами природы:
Да будут же (молвил пророчески он)
Уделом их шесть знаменитых корон;
                  Да славятся в роды и роды».

Задумавшись, голову кесарь склонил:
                  Минувшее в нем оживилось.
Вдруг быстрый он взор на певца устремил —
                  И таинство слов объяснилось:
Он пастыря видит в певце пред собой;
И слезы свои от толпы золотой
                  Порфирой закрыл в умиленье...
Все смолкло, на кесаря очи подняв,
И всяк догадался, кто набожный граф,
                  И сердцем почтил Провиденье.