В больнице

Вот и больница. Светя, показал
        В угол нам сонный смотритель.
Трудно и медленно там угасал
        Честный бедняк сочинитель.
Мы попрекнули невольно его,
        Что, зануждавшись в столице,
Не известил он друзей никого,
        А приютился в больнице…

«Что за беда, — он шутя отвечал: —
        Мне и в больнице покойно.
Я всё соседей моих наблюдал:
        Многое, право, достойно
Гоголя кисти. Вот этот субъект,
        Что меж кроватями бродит,—
Есть у него превосходный проект,
        Только — беда!— не находит
Денег… а то бы давно превращал
        Он в бриллианты крапиву.
Он покровительство мне обещал
        И миллион на разживу!

Вот старикашка актер: на людей
        И на судьбу негодует;
Перевирая, из старых ролей
        Всюду двустишия сует;
Он добродушен, задорен и мил
        Жалко — уснул (или умер?) —
А то бы верно он вас посмешил…
        Смолк и семнадцатый нумер!
А как он бредил деревней своей,
        Как, о семействе тоскуя,
Ласки последней просил у детей,
        А у жены поцелуя!
Не просыпайся же, бедный больной!
        Так в забытьи и умри ты…
Очи твои не любимой рукой —
        Сторожем будут закрыты!
Завтра дежурные нас обойдут,
        Саваном мертвых накроют,
Счетом в мертвецкий покой отнесут,
        Счетом в могилу зароют.
И уж тогда не являйся жена,
        Чуткая сердцем, в больницу —
Бедного мужа не сыщет она,
        Хоть раскопай всю столицу!

Случай недавно ужасный тут был:
        Пастор какой-то немецкой
К сыну приехал — и долго ходил…
        «Вы поищите в мертвецкой»,—
Сторож ему равнодушно сказал;
        Бедный старик пошатнулся,
В страшном испуге туда побежал,
        Да, говорят, и рехнулся!
Слезы ручьями текут по лицу,
        Он между трупами бродит:
Молча заглянет в лицо мертвецу,
        Молча к другому подходит…

Впрочем, не вечно чужою рукой
        Здесь закрываются очи.
Помню: с прошибленной в кровь головой
        К нам привели среди ночи
Старого вора — в остроге его
        Буйный товарищ изранил.
Он не хотел исполнять ничего,
        Только грозил и буянил.
Наша сиделка к нему подошла,
        Вздрогнула вдруг — и ни слова…
В странном молчаньи минута прошла:
        Смотрят один на другого!
Кончилось тем, что угрюмый злодей,
        Пьяный, обрызганный кровью,
Вдруг зарыдал — перед первой своей,
        Светлой и честной любовью.
(Смолоду знали друг друга они…)
        Круто старик изменился:
Плачет да молится целые дни,
        Перед врачами смирился.
Не было средства, однако, помочь…
        Час его смерти был странен
(Помню я эту печальную ночь):
        Он уже был бездыханен,
А всепрощающий голос любви,
        Полный мольбы бесконечной,
Тихо над ним раздавался: «Живи,
        Милой, желанной, сердечной!…»
Всё, что имела она, продала —
        С честью его схоронила.
Бедная! как она мало жила!
        Как она много любила!
А что любовь ей дала, кроме бед,
        Кроме печали и муки?
Смолоду — стыд, а на старости лет —
        Ужас последней разлуки!..

Есть и писатели здесь, господа.
        Вот, посмотрите: украдкой,
Бледен и робок, подходит сюда
        Юноша с толстой тетрадкой.
С юга пешком привела его страсть
        В дальнюю нашу столицу —
Думал бедняга в храм славы попасть —
        Рад, что попал и в больницу!
Всем он читал свой ребяческий бред —
        Было тут смеху и шуму!
Я лишь один не смеялся… о нет!
        Думал я горькую думу.
Братья-писатели! в нашей судьбе
        Что-то лежит роковое:
Если бы все мы, не веря себе,
        Выбрали дело другое —
Не было б точно, согласен и я,
        Жалких писак и педантов —
Только бы не было также, друзья,
        Скоттов, Шекспиров и Дантов!
Чтоб одного возвеличить, борьба
        Тысячи слабых уносит —
Даром ничто не дается: судьба
        Жертв искупительных просит».

Тут наш приятель глубоко вздохнул,
        Начал метаться тревожно;
Мы посидели, пока он уснул,—
        И разошлись осторожно…

1855