Время

Ода господина Томаса

Рука Урании пространство измеряет,

О время! дух тебя единый постигает,

Невидимый поток веков, и лет, и дней,

Доколе я тобой во гроб не увлекуся,

Узреть тебя остановлюся,

К могиле преклонясь, согбен рукой твоей.

Но кто ж откроет мне часов твоих начало,

То узрит, существо когда ты восприяло,

Коснулся вечности начальный корень твой;

Во мраке был он скрыт, в ничтожестве таился,

В глубокой пропасти хранился,

Бездействен был и слаб, еще вкушал покой.

Предвечной тьмы врата внезапу отворились,

Светилы огненны мгновенно воспалились;

Родилось ты! Закон тебе всевышний дал,

Он рек движению: мерь времени теченье,

Природы время измеренье,

Себе же мерою он вечность восприял.

Пучина лет, веков, о боже! протекая

Поверх миров, светил, тебя не достигая,

Не узрит, где престол стоит пресветлый твой;

Мильоны многих дней друг друга заступали,

Века друг друга пожирали,

Но всё ничтожество, о вечный! пред тобой.

На прахе, что пред мной громадой возвышался,

Напрасно б времени избегнуть я старался;

Его полет меня, как буйный ветр, умчит.

Я точку малую в пространстве занимаю,

Робея в страхе, созерцаю,

Когда со мной она, скрываясь, улетит.

Повсюду, вижу я, всё меркнет, исчезает,

Мой страхом полный взор лишь тучи обнимает:

Тут серый камень мхом белеющим покрыт,

Там стены твердые во прах преобращались,

Там пышны грады возгорались, —

Следами времени усеян мир стоит.

Стихии, небеса и всё ему подвластно,

Оно средь тишины мир гложет повсечасно,

Основу тверди сей низвергнуть тщится в прах;

Но пылка мысль моя на крылиях стремится

Поверх ужасных мест носиться,

Обломки мира где вселяют в душу страх.

О веки бывшие, и вы, что впредь родитесь,

Призвать дерзаю вас! Не медлите, явитесь,

Хочу в едино вас в сей день совокупить.

Все точки времени бессчетны пробегаю,

Бестрепетно на них взираю,

Связую, что прошло, и то, что должно быть.

Светильник ясный дня, во огненном пареньи

Весь пламень истощив, прервет свое теченье,

Миры от древности пружины все претрут;

Как гром скалу от гор ударом отрывает,

В глубоку бездну низвергает,

От тверди звезды так отторгшися падут.

Тут царство вечности начало восприимет;

И в океане сем, где мир и твердь погибнет,

Как тихая струя исчезнет время там.

Душа бессмертная, столетий свобожденна,

Не будет тленом пораженна,

Могилу всех миров попрет к своим стопам.

Ты море во брегах, бог сильный, заключаешь

И времени конец, всевышний, назначаешь;

Но где ж мгновение ужасной нощи сей?

Рождение ее един лишь вечный знает,

Но мир ее не постигает,

И узрит он ее в погибели своей.

Как медь дрожащая звенит и возвещает,

Что косу смерть свою возносит, изостряет,

Страшитесь, смертные, вы, сей услыша глас!

Душа моя тогда все чувства возбудила,

Прилежно ухо приклонила,

Ей смерти внемлется ужасный, грозный час.

Какое чувствие в вас, смертные, мятется?

Вам миг единый жить и мыслить остается,

И, убегая, он вам в тягость злую стал!

О слабый человек! едва себя узнаешь,

Ты жизнь свою не сохраняешь,

Уже ты смерть зовешь и гроб свой ископал.

Один, проживши век, скончался при рожденья,

Другой стяжает злом, неправдою именье.

В забавах тягостных иной всю жизнь ведет;

Богатый золотом всё время убивает,

И в заблуждении мечтает,

Что и без жизни он средь радостей живет.

Оставьте, смертные, толь странно заблужденье,

Душа нас всех живит, она есть разуменье,

Она должна для вас и время измерять:

Займитесь мудростью, наукою святою,

Как жить самим с собою,

И смело будете вы дни свои считать,

Ах, если б я когда богатствами прельстился

И, в подлость уклонясь, свободы тем лишился,

Подвластен чувствам став, рассудок мог забыть, —

Я рек бы времени: скорее устремляйся,

Со мной ко гробу приближайся,

Мне лучше умереть, чем подло, гнусно жить.

Но добродетели когда черты священны

Прейдут из уст моих в сердца других смягченны,

Коль другу я могу отраду в грусти дать,

Коль есть несчастные, в забвеньи что страдают,

Под игом злобы погибают,

Коль слезны токи их могу я отирать, —

О время! ты тогда останови теченье,

Да матери моей то будет в утешенье,

Что нежный сын ее толь добродетель чтит;

И слава с мудростью меня да осеняют,

Главу мою да увенчают,

Я буду их щитом и в дряхлости покрыт!

Перевод: Николай Александрович Радищев.