Водолазы

IV. ВОДОЛАЗЫ

Какой-то древний царь впал в страшное сомненье:
Не более ль вреда, чем пользы, от наук?
        Не расслабляет ли сердец и рук
                            Ученье?
        И не разумнее ль поступит он,
Когда ученых всех из царства вышлет вон?
Но так как этот царь, свой украшая трон,
Душою всей радел своих народов счастью
                    И для того
                Не делал ничего
            По прихоти, иль по пристрастью,—
            То приказал собрать совет,
В котором всякий бы, хоть слогом не кудрявым,
            Но с толком лишь согласно здравым
            Свое представил: да, иль нет;
То есть, ученым вон из царства убираться,
Или попрежнему в том царстве оставаться?
        Однако ж как совет ни толковал:
            Кто сам свой голос подавал,
Кто голос подавал работы секретарской,
            Всяк только дело затемнял
И в нерешимости запутывал ум царской.
        Кто говорил, что неученье тьма;
            Что не дал бы нам бог ума,
        Ни дара постигать вещей небесных,
                Когда бы он хотел.
        Чтоб человек не боле разумел
                Животных бессловесных,
            И что, согласно с целью сей,
        Ученье к счастию ведет людей.
                Другие утверждали,
Что люди от наук лишь только хуже стали:
                Что всё ученье бред,
            Что от него лишь нравам вред,
            И что, за просвещеньем вслед,
        Сильнейшие на свете царства пали.
            Короче: с обеи́х сторон,
            И дело выводя и вздоры,
            Бумаги исписали горы,
А о науках спор остался не решен;
Царь сделал более. Созвав отвсюду он
Разумников, из них установил собранье
И о науках спор им предложил на суд.
            Но способ был и этот худ,
Затем, что царь им дал большое содержанье:
        Так в голосах между собой разлад
            Для них был настоящий клад;
            И если бы им волю дали,
            Они б доныне толковали
                Да жалованье брали.
        Но так как царь казною не шутил,
        То он, приметя то, их скоро распустил.
Меж тем час-от-часу впадал в сомненье боле.
Вот как-то вышел он, сей мыслью занят, в поле,
                И видит пред собой
        Пустынника, с седою бородой
            И с книгою в руках большой.
Пустынник важный взор имел, но не угрюмый;
            Приветливость и доброта
Улыбкою его украсили уста,
А на челе следы глубокой видны думы.
Монарх с пустынником вступает в разговор
        И, видя в нем познания несчетны,
Он просит мудреца решить тот важный спор:
Науки более ль полезны или вредны?
«Царь!» старец отвечал: «позволь, чтоб пред тобой
            Открыл я притчею простой,
Что́ размышленья мне внушили многолетны».
        И, с мыслями собравшись, начал так:
                «На берегу, близ моря,
                Жил в Индии рыбак;
Проведши долгий век и бедности, и горя,
Он умер и троих оставил сыновей.
                    Но дети, видя,
Что с нуждою они кормились от сетей
        И ремесло отцовско ненавидя,
        Брать дань богатее задумали с морей,
                Не рыбой,— жемчугами;
            И, зная плавать и нырять,
                Ту подать доправлять
                    Пустились сами.
Однако ж был успех различен всех троих:
            Один, ленивее других,
            Всегда по берегу скитался;
Он даже не хотел ни ног мочить своих
        И жемчугу того лишь дожидался,
            Что выбросит к нему волной:
                А с леностью такой
                Едва-едва питался.
                        Другой,
            Трудов нимало не жалея,
                И выбирать умея
            Себе по силе глубину,
Богатых жемчугов нырял искать по дну:
            И жил, всечасно богатея.
Но третий, алчностью к сокровищам томим,
            Так рассуждал с собой самим:
„Хоть жемчуг находить близ берега и можно,
Но, кажется, каких сокровищ ждать не должно,
            Когда бы удалося мне
Достать морское дно на самой глубине?
        Там горы, может быть, богатств несчетных:
Кораллов, жемчугу и камней самоцветных,
            Которы стоит лишь достать
                        И взять“.
        Сей мыслию пленясь, безумец вскоре
            В открытое пустился море,
И, выбрав, где была чернее глубина,
В пучину кинулся; но, поглощенный ею,
            За дерзость, не доставши дна,
            Он жизнью заплатил своею».
            «О, царь!» примолвил тут мудрец:
«Хотя в ученьи зрим мы многих благ причину,
        Но дерзкий ум находит в нем пучину
            И свой погибельный конец,
                Лишь с разницею тою
Что часто в гибель он других влечет с собою».