Божественная комедия. Чистилище. Песнь XI (перевод Д. Е. Мина)

«Ты, Отче наш, на небесах живущий,
Где царствуешь, но не описан в них,
Любя всех паче первый сонм, там сущий!

Твое в нас имя, слава сил святых,
Век да святится, и вся тварь да видит,
Коль сладостно дыханье уст Твоих.

Мир Твоего к нам царствия да снидет,
К нему-ж, собрав усилья все свои;
Мы не придём, коль сам он к нам не придет.

Как доброй волей Ангелы Твои
Приносят жертвы и поют: «осанна»,
Так да творят и люди на земле.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь: то — манна,
Без ней же вспять отводят нас шаги,
Стремясь вперёд, в пустыне сей туманной.

И так же, как друг другу все долги
Мы оставляем, так и нам остави,
И не суди нас по делам, Благий!

И наших сил, столь бренных в их составе,
Не дай прельстить невидимым врагам,
Но от лукавых помыслов избави.

Последний глас мольбы, уж лишний нам,
Не за себя,— за тех возносим, Боже,
Кого в грехах оставили мы там!»

Так за себя и нас молитвы множа
И разные подъемля тяготы,
Как тот кошмар, что давит нас на ложе,

По первому карнизу с высоты
Шли призраки, томясь, но тем упорней
Смывая копоть дольной суеты.

Коль молят так за нас в стране той горней,
То что-ж должны в сем мире делать те,
В чьей воле есть ещё благие корни?

Должны помочь им смыть в их нищете
Грязь жизни сей, чтоб в чистом одеянье
Легко взнестись к надзвездной высоте!

— «О, да ускорит суд иль состраданье
Срок ваших мук, чтоб крылья распахнуть
Могли вы в край, куда вас мчит желанье!

С какой руки, скажите, легче путь?
А если два здесь всхода или боле,
То укажите, где отложе круть?

Затем что спутник мой здесь, в сей юдоли,
Одет во плоть Адама, почему
Всходить с трудом он должен против воли».

Кто дал ответ на эту речь тому,
За кем я шёл, я не узнал средь грому;
Но так в толпе ответили ему:

— «Направо здесь, по берегу крутому,
Идите с нами, и найдёте ход,
Где вверх взойти возможно и живому.

И не мешай глядеть мне камень тот,
Что гордую мне выю так бесчестно
Пригнул к земле, что уж не зрю вперёд,

Я-б на того, чьё имя мне безвестно,
Взглянул, чтоб вызнать: не знаком ли он
Со мной, несущим груз тяжеловесный.

Латинянин, в Тоскане я рождён;
Отец мой был Гюльельм Альдобрандеско:
То имя вам знакомо-ль средь имён?

Кровь древняя, род предков, полный блеска,
Такую мне вселили в душу спесь,
Что общую забыл нам мать и дерзко

Стал презирать в душе народ я весь.
За что и пал, о чём все помнят в Сьене
И дети в Кампаньятико поднесь.

Я Омберто, и гордостью не мене
Наказан здесь, как и моя родня,
Которая подверглась той же пене.

И этот груз я буду несть до дня,
Пока Господь простит мне, ибо ныне
Не средь живых, а между мертвых я».

Я, слушая, склонил лицо к стремыние;
Но тут другой (не тот; кто говорил),
Весь скорчившись под камнем в злой кручине,

Узрел меня, узнал и возопил,
С усилием стараясь взор свой ближе
Вперить в меня, пока согбен я был.

— «О!» я сказал, «Не ты ли, Одерижи?
Честь Губбио, искусства честь того,
Что прозвано enluminer в Париже?»

— «О, брат!» сказал он: «Ярче моего
Смеются краски из-под кисти Франко:
Вся честь ему; мне-ж часть ее всего!

Будь я живой, я-б с гордою осанкой
Отверг её, затем что вечно страсть
Первенствовать была моей приманкой.

За спесь грозит нам всем возмездья власть,
И не смирись я сам,— ведь до могилы,
Я б мог грешить,— сюда-б мне не попасть.

О, суетность отличий, что нам милы!
Как быстро деревцо свой может верх сронить,
Коль ряд годов ему не придал силы.

Мнил Чимабуэ в живописи быть
Из первых первым, а теперь уж Джьотто
Явился — славу первого затмить.

Так Гвид лишён в поэзии почёта
Другим был Гвидом; может быть, их двух
Спугнуть с их гнезд родился третий кто-то.

Изменчивей ещё, чем ветра дух,
То дуновенье славы, что разносит
О наших именах по миру слух.

Что будет слава наша, пусть с нас сбросит
Хоть старост узы плоти, иль наш век
Под лепет: «папа», «мама» смерть подкосит,—

Чрез сто веков? А их короче бег
Пред вечностью, чем перед обращеньем
Небесных кругов — взмахи наших век.

Вон славою того, кто с затрудненьем
Бредет,— была Тоскана вся полна;
А ныне в Сьене он покрыт забвеньем,

Где был он вождь, когда сокрушена
Была спесь флорентинцев, что, столь славной
Считаясь встарь, теперь посрамлена.

Известность ваша вся — не злак ли травный?
Была — и нет! Кто к жизни вызвал злак
Из недр земли, тот губит с силой равной».

И я: — «Смирение,— ценнейшее из благ,—
Живит мой дух, гордыне ставя грани.
Но кто же тот, о ком скорбишь ты так?»

— «То», отвечал он, «Провенцан Сальвани!
И здесь за то, что в сердце мысль таил
Прибрать себе всю Сьену в мощны длани.

Без отдыха он ходит, как ходил
Со дня кончины: вот чем здесь искупит
Свою вину, кто слишком дерзок был!» —

И я: — «Но если всяк, в ком грех притупит
О Боге мысль до самого конца,
Внизу обязан, прежде чем к вам вступит

(Коль не помогут добрые сердца!),
Пробыть так долго, сколько жил на свете,
То как сюда впустили гордеца?»

И он: — «Раз в Сьене, в славы полном цвете,
На площади коленопреклонён,
Преодолевши стыд, он стал,— в предмете

Имея лишь одно,— чтоб был внесён
За друга выкуп Карлу, и, как скромный
Бедняк, дрожал всем телом он.

Я всё сказал. Слова мои пусть тёмны;
Но близок день, в который объяснит
Их смысл тебе народ твой вероломный.

За этот подвиг путь ему открыт».