Вот люблю! (перевод В. Г. Бенедиктова)

Мария! Взгляни: где кончается бор —
        Лоза пошла справа в заро́ст,
Налево прелестной долины узор,
        А спереди — речка и мост.

Там ветхая церковь, где совы живут;
        Стоит колокольня гнильем;
Кусты позади колокольни растут,
        В кустах же — могилы кругом.

Душа ли заклятая тут завелась
        Иль чорт, — но из живших окрест
Никто без тревоги в полуночный час
        Не мог миновать этих мест.

Лишь полночь настала — вдруг храм потрясен,
        И двери скрипят на петлях;
Дрожит колокольня и слышится звон,
        И гик, и шипенье в кустах;

Блуждают огни, гром за громом гудит,
        И в саванах тени встают,
И бродят, приемля чудовищный вид,
        Различные призраки тут.

То труп по дороге безглавый вдруг — шасть!
        А то голова одна — страх:
Распялены очи, отверзтая пасть,
        И в пасти огонь, и в очах.

То видится волк, как в натуре он есть:
        Глядь! — машет орлиным крылом!
И сто́ит лишь «сгинь-пропади» произнесть —
        Нет волка: лишь хохот кругом.

Не раз тот, кому здесь бывать довелось,
        Путь этот порядком ругнул:
То хрустнуло дышло, то на́ бок весь воз,
        Не то, так конь ногу свихнул.

Хотя жь я и помнил, что старый Андрей
        Меня предварял, заклинал —
Смеясь я не веровал в силу чертей
        И все тем путем проезжал.

Однажды отправился в Руту я. — Ночь.
        Вот мостик! Вдруг лошади тут
И стали. Возница бичом во всю мочь
        Стегает их с криком — нейдут!..

Рванулись — и дышлу аминь моему:
        Кррак… треснуло. Чем пособлю?
Вот в поле пришлось ночевать одному!
        «Люблю, — говорю, — вот люблю!»

Сказал лишь — покойница в этот же миг
        Всплывает, гляжу, над водой —
Вся в белом, и бел же как снег ее лик,
        Венец вкруг чела огневой.

Хотел я бежать, но от страха упал…
        Все силы собрав наконец,
«Да славится имя Господне!» — вскричал.
        — «Аминь!» — отозвался мертвец.

«Кто б ни был ты, слушай, честной человек!
        Помог ты мне в тяжкой борьбе.
Дай Бог тебе долгий и счастливый век!
        Большое спасибо тебе.

Во мне зришь ты грешную душу, но я,
        Чай, скоро ужь в небо вступлю.
От муки чистилища спас ты меня
        Словечком единым: „люблю“.

Пока еще звезды глядят с высоты
        И первый петух не пропел —
Я все расскажу тебе. Слушай! А ты
        Другим возвестишь мой удел.

На свете, блистая своей красотой,
        Жила я — лет много назад, —
Марией звалась; был сановник большой
        Отец мой, был знатен, богат.

Хотел он, при жизни его, чтобы шла
        Я замуж; но кто жь мне чета?
Искателей много нашлось: их влекла
        С приданым моя красота.

Их множество льстилось надеждой пустой;
        Я жь, гордая, тешилась тем,
Что, став пред поклонников этих толпой,
        Могла им отказывать всем.

Приехал и Юзя… Вниманья вполне
        Достоин он был; но робел
И, юный, при страстном стремленье ко мне,
        Любви выражать не умел.

Напрасно несчастный себя он крушил
        И плакал, любовью томим,
Все ночи и дни он меня лишь смешил
        Отчаянным горем своим.

„Уеду я“, — мне он промолвил с тоской.
         — „Что-жь? С Богом!“ — Отправился он
И дни свои кончил — и здесь, над рекой,
        В зеленом гробу схоронен.

Мне стала с тех пор моя жизнь немила,
        Но поздно раскаялась я:
Минувшего я воротить не могла,
        И жгла меня совесть моя.

Раз в полночь гуляли мы: слышим вдруг гром
        И стонов со скрежетом смесь…
Глядь! Юзя явился; был страшен лицом
        Утопленик — огненный весь.

Он гущу вдыхаемых дымных клубов
        В чистилищный ток извергал; —
Ко мне жь тут сквозь стоны и скрежет зубов
        Пронзительный голос взывал:

„Ты знала, что женщину создал Господь
        Для мужа; она из него
Взята, чтоб ему его душу и плоть
        Лелеять — не мучить его.

А ты, словно с каменным сердцем в груди,
        Была недоступна сердцам,
И каждому ты говорила: «уйди!»
        Ни чьим не внимая мольбам.

За эту жестокость чистилищный дым
        С тобой я дотоль разделю,
Пока над тобой из живущих одним
        Не скажется слово: «люблю».

И Юзя того же словца у тебя
        Просил с горьким плачем своим;
Теперь же он просит, ты видишь, клубя
        Устами и пламя, и дым“.

Умолк он, — и бесы душою моей
        Владели столетье: меня
Днем — в цепи, в огонь, — а потом, без цепей,
        Я на ночь из бездны огня

К могиле шла Юзи; противно земле
        И небу, была я должна
Проезжих пугать здесь в полуночной мгле,
        Всем людям вредна и страшна.

Я пеших блуждать заставляла; иным,
        Кто едет, коня загублю.
Сто лет я внимала проклятьям одним;
        Ты первый сказал: „вот люблю!“

Зато я грядущее ныне должна
        Открыть тебе; вот твой удел:
Марию полюбишь и ты, — но она»…
        Вдруг — первый петух тут запел.

Вещунья кивнула, с отрадой в очах
        Взгляд кинула мне и потом
Пропала. Так облачный пар в небесах
        Разносится вдруг ветерком.

Смотрю: на мосту колесница моя
        Целехонька; страх мой исчез. —
Усопшим в помин помолитесь, друзья,
        Марии — Царице небес!