Гудочник (перевод В. Г. Бенедиктова)

    Что это за дедушка — весь как лунь седой,
С длинной, вплоть до пояса, белой бородой?
Вот его два хлопчика под руки ведут.
Мимо поля нашего все втроем идут.

    Старец по струнам пилить, подпевая в лад;
В дудочки из перышек хлопчики дудят.
«Слушай! — старцу крикнул я, — гей! Завороти!
Вот сюда — к пригорку-то! Благо по пути!

    Ишь, у нас тут игрище: празднуем посев.
Вот гудок и кстати тут, дудки и припев.
Всем с тобой поделимся, — будем пировать!
И село близехонько: есть где ночевать».

    И старик приблизился, отдал всем поклон,
Там, где борозда идет, сел тут с краю он;
По бокам два хлопчика сели и глядят,
Как тут люди сельские душу веселят.

    Бубны и пищалки тут входят в пыл игры;
Из сухого дерева зажжены костры;
Мед пьют люди старые; пляшут группы дев;
Праздника значение: уродись посев!

    Вдруг пищалки смолкли; бубны не бубнят;
От костров отпрянули и гурьбой спешат
Старцы, парни, девушки, друг за другом вслед
К старому гудочнику: «Здравствуй! здравствуй, дед!

    Видеть гостя милого кстати довелось.
Рады! Издалека, чай, Бог тебя принес?
Обогрейся, дедушка! Вот у нас огни!
А устал, умаялся — ляг да отдохни!»

    Повели к огню его: дедушка пошел;
Посадили старого за дерновый стол —
В середине сходбища — к сытному куску:
«Вот покушай, дедушка, да испей медку!

    Вот ведь и гудок с тобой, и две дудки тут!
Сам-третей взыграй-ка нам, коль тебе не в труд,
И, твоей наполнивши пустоту сумы,
Молвим вашей милости и „спасибо“ мы».

    «Ну, так смирно! Слушайте!» — дед проговорил
И, всплеснув ладонями, «смирно!» повторил.
«Коль хотите, детушки, я сыграю вам…
Эх! Да что жь сыграть-то мне?» — «Что изволишь сам».

    И гудок схвативши свой, дед в себя втянул
Кружку меду доброго; хлопцам подмигнул;
Те взялись за дудочки; он и заскрипел,
Подал тон, наладились; вот он и запел:

    «Шел я, шел вдоль Немана по всему течению,
Шел от поля до поля, медленно шагаючи:
Шел от лесу до лесу, от сельца к селению,
Песенки заветные всюду распеваючи.

    Пел я — сотни слушали тут ушей расправленных,
Но меня не поняли; с тайною печалию,
При слезах проглоченных, вздохах мной подавленных,
Видел я, что надобно отправляться далее.

    Кто бы понял песнь мою, тот бы верно сжалился
Над моей глубокою, тайною печалию,
И со мной он вместе бы всплакнул, запечалился;
Я же и остался б тут: не пошел бы далее».

    Смолк старик, и прежде он, чем опять запел,
Зорко всю окружную местность оглядел,
И в одну все сторону наконец глядит
Неподвижно, пристально… Кто же там стоит?

    Кто? Пастушка милая там венок плетет;
Стебли то совьет она, то их разовьет;
Юноша вблизи стоит — верно, милый друг:
Свитые цветы берет он у ней из рук.

    Кротость и спокойствие на ее челе.
Скромно очи ясные клонятся к земле, —
И не весела она, да и не грустна,
Только в мысль какую-то вся погружена.

    Как на травке видимо зыблется пушок,
И тогда, как веявший стихнул ветерок,
Так покровы легкие у нея чуть-чуть
На груди колышутся, хоть спокойна грудь.

    Вот из-за покровов тех ветвь она взяла
Дерева какого-то, взор свой навела
На листы поблеклые и потом сейчас
Ветку ту отбросила, словно рассердясь;

    Отвернула голову; будто вдруг бежать
Покусясь, шаг сделала — и стоит опять,
Кверху, в небо синее устремив глаза.
Глядь! Лицо огнем горит, на зрачке — слеза.

    А гудочник все молчит, лишь порой слегка
Звонких струн касается верного гудка;
Взор меж тем направил он на пастушкин лик,
И, казалось, взор его в сердце ей проник.

    Вновь играть собрался он, крякнул, посмотрел,
Меду доброй кружкою грудь свою согрел;
Хлопцам подмигнул опять: те готовы. Вот
Подан тон, наладились, — и старик поет:

            «Для кого, скажи, свиваешь
        Ты венок из алых роз?
        Ты счастливца увенчаешь,
        Но — кого? Реши вопрос!

            Кто тебе по сердцу? Знаешь?
        Он! — решила та вопрос.
        Для него ты и свиваешь
        Свой венок из алых роз.

            Одного ты увенчаешь,
        А другой-то перенес
        Сколько мук любви — ты знаешь —
        Без венка из алых роз.

            Коль страдальца повстречаешь —
        Встреть его хоть парой слез!
        Ведь его не увенчаешь
        Ты венком из алых роз».

    Кончил. — За суждение сходка принялась.
Утверждали, будто бы на селе у нас
Кто-то пел ту песенку в старые года,
Только ужь не помнилось — кто? да и когда?

    Старец, вновь молчание силясь водворить:
«Детушки! Послушайте! — начал говорить. —
Я скажу, та песенка пета кем была.
Чуть ли не из вашего родом он села.

    Посещая некогда чуждые края,
Был во время странствия в Королевце я,
И туда же странник вдруг из Литвы приплыл:
Родом он из этих же мест, я знаю, был.

    Грустной не поведал он тайны никому,
По какому поводу грустно так ему.
От своих товарищей отделясь потом,
Он не возвращался ужь в свой родимый дом.

    Часто я видал его — утром на заре
Иль при свете месяца о ночной поре
Сред полей блуждающим, или на песке
Берега приморского, в той же все тоске.

    Как скала порою он, стоя скал в ряду
В непогоду лютую, в дождь, на холоду,
Мрачный, свои жалобы ветру лишь вверял,
Слезы жь уносил его моря бурный вал.

    Я к нему приблизился: строгий вид храня.
Он не отодвинулся, вижу, от меня.
Не сказал ни слова я, — только взял гудок,
Да и стал наигрывать и запел как мог.

    Вижу: слезы брызнули у него из глаз:
Он кивнул мне: песня-то по душе пришлась;
Взял мою он руку тут, стиснул — и потом
Вместе ужь мы плакали — он и я — вдвоем.

    Познакомясь более, с ним сошелся я;
Мы взаимно сблизились, стали мы друзья.
По своей привычке он больше все молчал,
И ему нередко я тем же отвечал.

    Наконец, измученный долгою тоской,
Явно стал сближаться он с гробовой доской.
Я ему и другом был, и слугой, как мог;
Я его в болезни той нянчил и берег.

    Угасал он медленно. Раз меня призвал
К ложу бедный мученик: „чувствую, — сказал, —
Что моим страданиям наступил конец.
Буди воля Божия! Отпусти, Творец!

    Согрешил в едином я, что напрасно жил;
Жизнию жь отдельною я не дорожил
И без сожаления оставляю свет.
Я для света этого умер с давних лет.

    С той поры, как сам себя из страны родной
Я изгнав, задвинулся этих скал стеной —
Перестал в глазах моих мир существовать:
Жизнь в воспоминаньях лишь мог я сознавать.

    Я за то, что верен ты до конца мне был
(Так он, пожимая мне руку, говорил),
Хоть вознаградить тебя не могу, — но рад
Ныне передать тебе все, чем я богат.

    Знаешь ты ту песенку, что я пел порой,
Слезно выражая в ней горький жребий мой?
Помнишь ты слова ее? Помнишь голос, тон?
Тот напев — несчастного задушевный стон!

    С кипарисной веткою у меня притом
Есть тесьма из локона женского: в земном
Мире сем имущество тут и все мое!
Все возьми, — и песню ту: изучи ее!

    И ступай вдоль Немана! Может, в той стране
Встретишь ту, которую не видать ужь мне.
Спой ей эту песенку: угодишь, авось!
Покажи и ветку ей: тронешь, чай, до слез.

    Чай, вознаградит тебя, примет в дом на час:
Молви ей“… И взор его, помутясь, угас.
Имя жь Богоматери на устах его
Замерло неконченным… Больше ничего

    Не успел он высказать, недостало сил, —
Руку умирающий к сердцу приложил,
Палец указательный направляя свой
В сторону, в которую все смотрел живой».

    И замолк гудочник тут, а кругом искал
Взорами пастушки он; сам же доставал
Ветку ту заветную… Но — пастушки нет!
Скрылась за толпой она: тщетно смотрит дед.

    Вдруг мелькнул покров ее, взвитый ветерком.
Лик к глазам приложенным был закрыт платком.
Вел ее тут под руку кто-то из чужих:
Вот и за селом они! Не видать ужь их!

    Подбежали к месту все, где старик сидел.
«Чтобы это значило?» — всякий знать хотел.
Старец не ответствовал, — сам ли он не знал
Иль, быть может, знаючи, от людей скрывал.