Фарис (перевод В. Г. Бенедиктова)

        Как легкая ладья, прибрежье оставляя,
Вновь резво прядает в лазури водяной,
И лоно веслами морское обнимая,
Лебядью взносит грудь над пенистой волной, —
Наездник так, Араб, стремглав с утеса гонит
Коня в пустынную, неведомую даль;
Копыто конское в песке текучем тонет
С шипеньем, как в воде расплавленная сталь.

И — вот плывет мой конь среди сухого моря,
Дельфина персями с волной сыпучей споря.

        Шибче! Шибче! Он скользит,
        До песку едва касаясь.
        Дальше! Дальше! Поднимаясь
        С вихрем пыли, он летит.

Он черен, вороно́й, как туча громовая;
Звезда на лбу его горит, как луч дневной; —
Как перья страуса — он, гриву развевая,
Молниеносных ног сверкает белизной.

        Конь — огонь; мелькают ноги.
        Лес и горы! Прочь с дороги!

        Тщетно пальма — тень и плод
        Предлагает мне кивая:
        Лоно пальмы разрывая,
        Мчится бурный конь вперед.
        Стыдно пальме: вот — укрылась
        В свой оазис, притаилась,
        И в дали исподтишка
        Водит шопотно листами,
        Насмехаясь над мечтами
        И отвагой ездока.

А там, скосясь, границ пустыни часовые —
Глядят на всадника утесы вековые,
И эхом отразив гремучий бег коня,
Я слышу — говорят с угрозой про меня:

        «Сумасброд! Куда он мчится?
        Там, куда он полетел,
        Голове его не скрыться
        От палящих солнца стрел
        Ни под сочных пальм листами,
        Ни под белыми шатрами:
        Там кругом один навес —
        Раскаленный свод небес.
        Только скалы там ночуют;
        Только звезды там кочуют».

        Дав удар коню, вперед
        Я усилил свой полет.
        Нет препон; угрозы тщетны.
        Оглянулся: где-жь они —
        Те утесы? Чуть заметны
        Где-то там — в дали, в тени, —
        И гиганты, полу-кругом
        Предстоявшие мне — тут,
        Вижу, кроясь друг за другом,
        Длинным рядом вспять бегут.

А коршун, слыша те угрозы, был уверен,
Что бедуина в плен он может взять — и вдруг
В погоню ринулся, схватить меня намерен,
И трижды надо мной он вывел черный круг.

        «Чую, — крикнул он, — поживу.
        Не бывать безумцу живу!
        Трупом пахнет, — будет труп.
        Конь тот глуп и всадник глуп.
        По пескам ездок здесь рыщет,
        На песках дороги ищет;
        На песчаном конь пути
        Хочет пастбище найти;
        Но бесплодна сил их трата:
        Здесь заезжим нет возврата.
        Ветер дух летучий свой,
        Коль порой сюда забросит,
        То мгновенно за собой
        И следы свои уносит.
        Нету корма тут коням;
        Здесь лишь пастбище — змеям.
        Только трупы здесь ночуют,
        Здесь лишь коршуны кочуют».

И когти коршуна в глаза мне развернулись
И трижды с глазу-в-глаз мы с ним переглянулись, —
И кто-же уступил? Он — коршун — отлетел.
Я меткою стрелой казнить его хотел,
Но — глядь: ужь он висит на ветре — там — высоко;
Одно лишь пятнышко усматривает око,
И — меньше, меньше все… Вот — точка чуть видна —
И в небе наконец истаяла она.

        Конь — огонь; мелькают ноги.
        Скалы, птицы! Прочь с дороги!

Тут из-под солнца вдруг, как лебедь, по лазури
Всплывает облако, — летит на крыльях бури,
И также хочет там промчаться в небесах,
Как мчусь я по земле, в пустыне, на песках,
И над челом моим расширясь и нависнув,
Грозит мне, заодно со свистом ветра свиснув:

        «О безумец! Мчаться рад
        Сам — куда — не разумеет;
        Там от жажды грудь истлеет
        И уста перегорят.
        Влаги капли там единой
        Из скупых не брызнет туч
        На чело, где прах пустынный
        Ляжет слоем, сух и жгуч.
        Там серебряного слова
        Не проронит водный ток.
        Блеском утра золотого
        Зарумяненный восток
        Там на жалкую былинку
        Чуть лишь слезку опустил —
        Тощий ветер ту слезинку
        Ужь украл и проглотил».

Угрозы ни к чему. Я мчусь еще быстрее;
Полет-же облака все ниже, все слабее,
И позади меня на вековой утес
Оно, усталое, поникнув, оперлось.
Я кинул взор назад; ищу его глазами:
Там — целый свод небес лежал ужь между нами,
Но мне изобличал вид облака того,
Что в сердце делалось при этом у него;
И видел я сперва, как лик его краснеет
От злости, — как потом от зависти в тот лик
Цвет жолчи, быстро в нем разлившейся, проник,
А там и все оно, гляжу, как труп чернеет,
И, наконец, упав на скаты темных гор,
Меж ними кроется, чтоб спрятать свой позор.

        Конь — огонь; мелькают ноги.
        Птицы! Тучи! Прочь с дороги!

        Осмотрелся я кругом,
        Как в пространстве мировом
        Смотрит солнце, озираясь;
        Вижу — нет уже гонцов
        Кто-б, со мною состязаясь,
        Был на спор еще готов, —
        На земле нет, в дольнем мире, —
        Нет и в небе, нет в эфире.
        Здесь в течение веков
        Вся природа сон вкушает;
        Спать ей шорох не мешает
        Человеческих шагов.
        И стихии мировые,
        Неподвижные, немые,
        Вечно дремлют здесь в тиши,
        И мое к ним приближенье
        Не приводит их в движенье:
        Так животные в глуши,
        Не видавшие от века
        Даже тени человека,
        Если вдруг случайно тут
        Встретят образ человечий,
        То сначала, с первой встречи,
        Прочь в испуге не бегут.

Нет! Я не первый здесь: пески тут кем-то взрыты.
Вот рвы и насыпи! За ними, мнится, скрыты
В засаде хищники… они добычи ждут…
Смотрю: и всадники, и кони видны тут,
Ужасной белизной и тлением одеты.
Я к ним: недвижимы… Зову: молчат… Скелеты
И трупы лишь одни! — Здесь выгреб ураган
Засыпанный песком когда-то караван.
Вот смешанных костей белеющая груда!
Вот о́стов ездока на о́стове верблюда
Сидит, и по его ланите костяной
Из впадин, где глаза горели ярким взором,
Бежит сухой песок сыпучею струей
И глухо шепчет мне с зловещим он укором:

        «Сумасшедший бедуин!
        Ты куда летишь один?
        Видишь — кости караванов?
        Здесь — владенье ураганов!
        Мощный вихрь тебя убьет». —
        Не страшусь: лечу вперед.

        Конь — огонь; мелькают ноги.
        Трупы! Вихри! Прочь с дороги!

Вдруг главный, вижу я, крушитель этих стран
Грозит мне гибелью — строптивый ураган.
Уединенный он среди песков носился,
Но, издали меня узрев, остановился,
Задумался и прах, им поднятый, крутит
На месте; думает и сам себе шумит:
«Какой там это вихрь — один из младших братий
Моих, как видится, — такой некрупной стати,
Полета низкого, — отважился влететь
В места, которыми лишь мне дано владеть?»
Так прошумев ко мне он гневно повернулся
И на меня столбом громадным потянулся,
Приблизился ко мне, и, видя в первый раз
Простого смертного столь дерзостным, отпрянул,
Взлетел — и с вышины пятою в землю грянул
И из конца в конец Аравию потряс; —
И вдруг вцепясь в меня разверстыми когтями,
Как коршун в воробья схватил меня, жечь стал
Дыханьем огненным и ударять крылами,
Об землю бить меня, и до́лу в прахе влечь,
И засыпа́ть песком… Но я не поддавался:
Полу-раздавленный, я снова поднимался
И схватывался с ним всей силой крепких плеч;
Его песчаные, виющиеся клубом
Я члены разрывал остервенелым зубом,
Четвертовал его… Ужь в образе смерча
Хотел он у меня уйти из-под плеча,
И, мной обхваченный в пол-тела отбивался,
Рванулся… пополам в обхвате перервался —
И труп шумевшего так грозно в облаках
Гиганта, дождь песку с высот низринув с громом,
И с валом городским равняяся объемом,
Упал к моим ногам — поверженный во прах.

Здесь — отдых! Гордо здесь взирает бедуин
На звезды; да и те очами золотыми
Все смотрят на меня — затем, что я один,
Один в пустыне я могу быть видим ими.
Всей грудью я дышу, и, кажется, всего
Степного воздуха Аравии здесь мало
Для ненасытного дыханья моего.
Так полно здесь оно, широ́ко, вольно, стало!
А зренью моему кругом какой простор!
И, мнится, до того усилился мой взор,
Что шел бы за предел, хотя-бы в этом мире
Был глубже свод небес и горизонт был шире.
И как объятья здесь раскинуть я могу!
Мне кажется, что в их торжественном кругу
Вселенная-бы вся, от самого востока
До запада, легла свободно и широко!
Вот — в небо, как стрелу, я мысль мою мечу:
Мысль выше… выше все… и я за ней лечу.
Когда пчела свое лишь жало углубляет,
То вместе с жалом тут и сердце оставляет:
Как мысль моя едва на небо унеслась,
То и душа за ней умчалась в тот же час.