Стихи на кончину Петра Федоровича Глебова-Стрешнева

Quis desiderio sit pudor aut modus
Tam cari capitis? Hor.

Его ужъ нѣтъ! . . . . ударъ нечаянный сразилъ.
Мракъ ночи поспѣшилъ за свѣтлою зарею. —
Ни умъ, ни доброта, ни юности крѣпкихъ силъ,
Ни вопли рвущейся супруги надъ тобою,
Ни сиротство дѣтей, едва узрѣвшихъ свѣтъ —
Неумолимыя судьбины не смягчили.
Тлѣтворный вѣтръ убилъ красующійся цвѣтъ —
И кратокъ путь твой былъ до мрачныя могилы.

Таинственный предѣлъ! въ кровавый часъ войны,
Какъ адски ужасы Геройство искушали,
Какъ тьмы разили вдругъ, и тьмы поражены,
Доколѣ истощась перуны замолчали,
Онъ зрѣлъ вокругъ себя свирѣпствующу сѣчь,
Онъ зрѣлъ сподвижниковъ преславное паденье,
Себя единаго — въ рукахъ избитый мечь,
Вездѣ несытаго желѣза устремленье, —
Онъ зрѣлъ и не погибъ. Такъ рокъ опредѣлилъ.
Ретивой конь его, свинцомъ уже пронзенной,
Носящій смерть въ груди собралъ остатокъ силъ,
Исторгъ тогда его отъ смерти разъяренной,
И палъ, какъ добрый другъ и жертва за него.

Какъ истинный Герой, безпреткненъ средь бою,
Другъ человѣчества, добротою сіялъ;
И тамъ, гдѣ брань текла погибельной стопою,
Онъ участь тяжкую страдальцевъ облегчалъ.
Нѣжнѣйшій сынъ, супругъ, отецъ чадолюбивый,
Свершивъ служенья долгъ, летѣлъ къ семьѣ своей.
Ахъ! тщетно онъ мечталъ, какъ дни его щасливы
Отрадно потекутъ въ кругу родныхъ, друзей!
Уже увидѣлъ ихъ, и нѣжная супруга,
Въ восторгѣ радостномъ сердечныя любви,
Еще не вѣрила, что обнимаетъ друга;
Ужъ дѣти малые средь игръ, средь ласкъ своихъ,
Спѣшили лепетать любезное названье
Отца, которой жить готовился для нихъ,
Котораго ужъ нѣтъ . . . . . Болѣзненно страданье
Сгубило все навѣкъ въ шесть краткихъ, грозныхъ дней:
Померкъ блескъ здравія, и гробъ отверзся жадный,
Похитить щастіе супруги и дѣтей.
Судьбы таинственны и смертнымъ непонятны:
Тебѣ жъ, о кроткій духъ! живущій въ небесахъ,
Невѣдомый для насъ уставъ судьбы раскрылся;
Ты вѣдаешь теперь, почто твой бренный прахъ
На лоно матери такъ скоро возвратился? —
Почто Отечество разсталося съ тобой?
Почто за радостью минутной и невѣрной
Скорбь блѣдная спѣшитъ разрушить нашъ покой?

Теперь освобожденъ изъ сей юдоли слезной,
Къ отцу и къ вѣчному блаженству ты паришь,
Превыше всѣхъ страстей и горестей терзанья,
И радостей земныхъ. Быть можетъ, долу зришь,
Какъ здѣсь потоки слезъ, и вздохи, и стенанья,
Въ нелѣстиву дань сердецъ, дань памяти твоей,
И дружба и любовь согласно приносили,
Когда твой гробъ, тебя похитившій у насъ,
На мѣсто общаго покоя проводили! . . . .
Прими ихъ, и прими печальной Музы гласъ! —
Начало бытія — начало разрушенья.
Смерть въ мірѣ царствуетъ! ужасный намъ урокъ! —
Смиренье гордому, нещастнымъ утѣшенье,
И грозный, адскій бичъ, взнесенный на порокъ.
О Провидѣнье! роптать я не дерзаю! . . . .
Но — слабый — не могу не плакать предъ Тобой:
Тамъ въ славѣ, въ щастіи злодѣя созерцаю,
Здѣсь вянешь, какъ трава, мужъ кроткій и благой! —

Слезъ горестныхъ потокъ еще не осушился,
Еще мы . . . . злобный рокъ навѣки насъ лишилъ
Того, кто щастіемъ Парнасса веселился! —
Еще зеленый мохъ могилы не покрылъ!
Гдѣ ты, о Муравьевъ! прямое украшенье
Парнасса Росскаго любитель, нѣжный другъ?
Увы! зачѣмъ среди стези благотворенья,
Какъ въ добродѣтеляхъ мужалъ твой кроткій духъ,
Ты рано похищенъ отъ нашихъ ожиданій?
Гдѣ страсть твоя къ добру, сей душъ избранныхъ даръ?
Гдѣ рано собранно сокровище познаній?
Гдѣ, гдѣ усердія въ груди горѣвшій жаръ
Служить Отечеству, сіявъ средь немногихъ,
Прямыхъ его сыновъ, творившихъ честь ему?
Любезность разума и прелесть нравовъ кроткихъ,
Изчезло все! увы! . . . Миръ праху твоему.