Слушай, художница. Нынче опять я ходил любоваться

Слушай, художница. Нынче опять я ходил любоваться
Месяцем, рдяным опять. Той же дорогою шёл —
Всё мимо ели, любимой тобой. Ты её собиралась
Верной бумаге предать яркою кистью своей.
Ею ты днём восхитилась. Она и правда прекрасна
Мощной и свежей красой, ветви раскинув, стройна,
Тёмные — в ясной лазури; под ними — в солнечном свете —
Нивы ковром золотым, пышным далёко блестят;
Далее — зеленью мягко луга светлеют; за ними
Тёмной полоскою лес небо, зубчатый, облёг;
Выше, в живой синеве, её обняв и лаская,
Взорам приятна опять тёмных ветвей бахрома,
Близких, обильно-лохматых, широкими лапами низко,
Низко свисающих к нам — рамой живой. Но смотри:
Космы разлапых ветвей уж почти почернели на небе
Синем глубоко: меж них звёзды, мигая, горят —
Крупные первые звёзды — и, странно рдея без блеска,
Месяц проглянул внизу пятнами света в махрах
Хвои, не то — клочковатой разметанной шкуры; под нею —
В небе без отблеска — глянь: гроздья играющих звёзд;
В их переменчивом свете, едва уловимом, но нежном,
Лёгкой подёрнуты мглой нивы, и травы, и лес;
Влажный чуть зыблется воздух, прохладными нежа струями,
И тишина, тишина… Но — ты не слышишь меня?
Ах, понапрасну речами художнице я о прекрасном
Думал поведать: могу ль живописать, как она?
Может, заране за дерзость мою я наказан: замедлив,
Месяц увидеть с горы лишний разок — опоздал.