Пуанкаре

Мусье!
    Нам
        ваш
            необходим портрет.
На фотографиях
    ни капли сходства нет.
Мусье!
    Вас
        разница в деталях
            да не вгоняет
                в грусть.
Позируйте!
    Дела?
        Рисую наизусть.
По политике глядя,
Пуанкаре
    такой дядя. —
Фигура
    редкостнейшая в мире —
поперек
    себя шире.
Пузо —
    ест до́сыта.
Лысый.
Небольшого роста —
чуть
    больше
        хорошей крысы.
Кожа
    со щек
        свисает,
            как у бульдога.
Бороды нет,
    бородавок много.
Зубы редкие —
    всего два,
но такие,
    что под губой
        умещаются едва.
Физиономия красная,
    пальцы — тоже:
никак
    после войны
        отмыть не может.
Кровью
    двадцати миллионов
        и пальцы краснеют,
            и на
волосенках,
    и на фрачной коре.
Если совесть есть —
    из одного пятна
крови
    совесть Пуанкаре.
С утра
    дела подают ему;
пересматривает бумажки,
    кровавит папки.
Потом
    отдыхает:
        ловит мух
и отрывает
    у мух
        лапки.
Пообрывав
    лапки и ножки,
едет заседать
    в Лигу наций.
Вернется —
    паклю
        к хвосту кошки
привяжет,
    зажжет
        и пустит гоняться.
Глядит
    и начинает млеть.
В голове
    мечты растут:
о, если бы
    всей земле
паклю
    привязать
        к хвосту?!
Затем —
    обедает,
        как все люди,
лишь жаркое
    живьем подают на блюде.
Нравится:
    пища пищит!
Ворочает вилкой
    с медленной ленью:
крови вид
    разжигает аппетит
и способствует пищеваренью.
За обедом
    любит
        полакать
молока.
Лакает бидонами, —
    бидоны те
сами
    в рот текут.
Молоко
    берется
        от рурских детей;
молочница —
    генерал Дегут.
Пищеварению в лад
переваривая пищу,
любит
    гулять
по дороге к кладбищу.
Если похороны —
    идет сзади,
тихо похихикивает,
    на гроб глядя.
Разулыбавшись так,
Пуанкаре
    любит
        попасть
            под кодак.
Утром
    слушает,
        от восторга горя, —
газетчик
    Парижем
        заливается
            в мили:
— «Юманите»!
    Пуанкаря
последний портрет —
    хохочет
        на могиле! —
От Парижа
    по самый Рур —
смех
    да чавк.
Балагур!
Весельчак!
Пуанкаре
    и искусством заниматься тщится.
Пуанкаре
    любит
        антикварные вещицы.
Вечером
    дает эстетике волю:
орамив золотом,
    глазками ворьими
любуется
    траченными молью
Версальским
    и прочими догово́рами.
К ночи
    ищет развлечений потише.
За день
    уморен
        делами тяжкими,
ловит
    по очереди
        своих детишек
и, хохоча
    от удовольствия,
        сечет подтяжками.
Похлестывая дочку,
    приговаривает
        меж ржаний:
— Эх,
    быть бы тебе
        Германией,
            а не Жанной! —
Ночь.
    Не подчиняясь
        обычной рутине —
не ему
    за подушки,
        за одеяла браться, —
Пуанкаре
    соткет
        и спит
            в паутине
репараций.
Веселенький персонаж
держит
    в ручках
        мир
            наш.
Примечание.
Мусье,
    не правда ли,
        похож до нити?!
Нет?
    Извините!
Сами виноваты:
    вы же
не представились
    мне
        в мою бытность
            в Париже.