Летающий пролетарий

ПРЕДИСЛОВИЕ

В «Правде»
    пишется правда.
        В «Известиях» —

‎известия.

Факты.
    Хоть возьми
        да положи на стол.

А поэта
    интересует
        и то,
            что будет через двести

лет
    или —
        через сто.

I

ВОЙНА, КОТОРАЯ БУДЕТ СЕЙЧАС

Когда
    перелистываем
        газетный лист мы,

перебираем
    новости
        заграницы болотной,

натыкаемся —
    выдумали
        ученые империалистовы:

то газ,
    то луч,
        то самолет беспилотный.

Что́ им,
    куриная судьба горька?

Человечеству
    помогают,
        лучи скрестя?

Нет —
    с поднебесья
        новый аркан

готовят
    на шеи
        рабочих и крестьян.

Десятилетие
    страницы
        всех газетин

смерть начиняла —
    увечья,
        горе…

Но вздором
    покажутся
        бойни эти

в ужасе
    грядущих фантасмагорий.

…………………

2125 ГОД.

Небо горсти сложило
    (звезды клянчит).

Был вечер,
    выражаясь просто.

На небе,
    как всегда,
        появился аэропланчик.

Обычный —
    самопишущий —
        «Аэророста».

Москва.
    Москвичи
        повылезли на крыши

сорокаэтажных
    домов-коммун.

— Посмотрим, что ли…
    Про что пропишет.

Кто?
    Кого?
        Когда?
            Кому? —

ТРЕВОГА.

Летчик
    открыл
        горящий газ,

вывел
    на небе
        раму.

Вывел
    крупными буквами:

ПРИКАЗ.

МОБИЛИЗАЦИЯ.

    А потом —
        телеграмму:

Рапорт.
    Наблюдатели.
        Берег восточный.

Доносим:

«Точно —

без пяти восемь,

несмотря
    на время раннее,

враг
    маяки
        потушил крайние».

Ракета.
    Осветились
        в темноте

приготовления —
    лихорадочный темп.

Крыло к крылу,
    в крылья крылья,

первая,
    вторая,
        сотая эскадрилья.

Еще ракету!
    Вспыхнула.
        Видели?

Из ангаров
    выводятся истребители.

«Зашифровали.
    Передали
        стам

сторожевым
    советским постам.

Порядок образцовый.
    Летим
        наперерез,

в прикрытии
    газовых завес».

За рапортом —
    воззвание:
        "Товарищи,
            ясно!

Угроза —
    Европе
        и Азии красной.

Америка —
    разбитой буржуазии оплот —

на нас
    подымает
        воздушный флот.

Не врыть
    в нору
        рабочий класс.

Рука — на руль!
    Глаз — на газ!»

Казалось,
    газ,
        смертоносный и душненький,

уже
    обволакивает
        миллионы голов.

Заторопились.
    Хватали наушники.

Бросали в радио:
    «Алло!
        Алло!!»

Мотор умолк,
    тревогу отгаркав.

Потух
    вверху
        фосфорический свет.

А люди
    выводили
        двухместки из ангариков,

летели —
    с женой —
        в районный совет.

Долетевшим
    до половины

встречались —
    побывавшие в штабе.

Туда!
    Туда!!
        Где бомбы
            да мины

сложил
    арсенальщик
        в страшный штабель.

РАДИОМИТИНГ.

— Товарищи!
    На митинг! —
        радио кликал.

Массы
    морем
        вздымало бурно.

А с Красной
    площади
        взлетала восьмикрылка —

походная
    коминтерновская трибуна.

Не забудется
    вовек
        картина эта.

В масках,
    в противогазном платье

земля
    разлеглась
        фантастическим макетом.

А вверху —
    коминтерновский председатель:

— Товарищи!
    Сегодня
        Америка

Союзу
    трудящихся
        навязывает войны! —

От Шанхая
    до ирландского берега —

фразы
    сразу
        по радиоволнам.

АВИОМОБИЛИЗАЦИЯ.

Сегодня
    забыли
        сон и дрёму.

Солнце
    искусственное
        в миллиард свечей

включили,
    и от аэродрома
        к аэродрому

сновали
    машины
        бессонных москвичей.

Легкие разведчики,
    дредноуты из алюминия…

И в газодежде,
    мускулами узловат,

рабочий
    крепил
        подвески минные;

бомбами-
    летучками
        набивал кузова.

Штабные
    у машин
        разбились на группки.

Небо кроили;
    место свое

отмечали.
    Делали зарубки

на звездах —
    территории грядущих боев.

Летчик.
    Рядом — ребятишки
        (с братом)

шлем
    помогали
        надеть ему.

И он
    объяснял
        пионерам и октябрятам,

из-за чего тревога
    и что — к чему:

— Из Европы выбили…
    из Азии…
        Ан,

они — туда
    навострили лыжи, —

в Америку, значит.
    В подводках.
        За океан.

А там —
    свои.
        Буржуи.
            Кулиджи.

Мы
    тут
        забыли и имя их.

Заводы строим.
    Возносим трубы.

А они
    не дремлют.

У них —
    химия.

Воняют газом.
    Точат зубы.

Ну, и решили —
    дошло до точки.

Бомбы взяли.
    С дом — в объем.

Камня на камне,
    листочка на листочке

не оставят.
    Побьют…
        Если мы не побьем. —

ВПЕРЕД.

Одна
    машина
        выскользнула плавно.

Снизилась,
    смотрит…
        Чего бы надо еще?

Потом рванулась —
    обрадовалась словно —

сигнализировала:
    «Главнокомандующий.

Приказываю:
    Пора!

Вперед!!
    И до Марса
        винт отмашет!"

Отземлились,
    подняли рупора.

И воздух
    гремит
        в давнишнем марше.

МАРШ.

Буржуи
    лезут в яри

на самый
    небий свод.

Товарищ
    пролетарий,

садись на самолет!

Катись
    назад,
        заводчики,

по облакам свистя.

Мы — летчики

республики
    рабочих и крестьян.

Где не проехать
    коннице,

где не пройти
    ногам —

там
    только
        летчик гонится

за птицами врага.

Вперед!
    Сквозь тучи-кочки!

Летим,
    крылом блестя.

Мы — летчики

республики
    рабочих и крестьян!

Себя
    с врагом померьте,

дорогу
    кровью рдя;

до самой
    небьей тверди

коммуну
    утвердя.

Наш флаг
    меж звезд
        полощется,

рабочью
    власть
        растя.

Мы — летчики,
    мы — летчицы,

рабочих и крестьян!

НАЧАЛО.

Сначала
    разведчики

‎размахнулись полукругом.

За разведчиками —
    истребителей дуга.

А за ними
    газоносцы
        выстроились в угол.

Тучи
    от винтов
        размахиваются наугад.

А за ними,
    почти
        закрывая многоокий,

помноженный
    фонарями
        небесный свод,

летели
    огромней,
        чем корабельные доки,

ангары —
    сразу
        на аэропланов пятьсот.

Когда
    повороты
        были резки́, —

на тысячи
    ладов и ладков

ревели
    сонмы
        окружающих мастерских

свистоголосием
    сирен и гудков.

За ними
    вслед
        пошли обозы,

маскированные
    каким-то
        цветом седым.

Тихо…
    Тебе — не телегой о́б земь!..

Арсеналы,
    склады
        медикаментов,
            еды…

Под ними
    земля
        выгибалась миской.

Ждали
    на каждой
        бетонной поляне.

Ленинская
    эскадрилья
        взлетела из-под Минска…

Присоединились
    крылатые смоляне…

Выше,
    выше
        ввинчивались летчики.

Совсем высоко…
    И — еще выше.

Марш отшумел.
    Машины —
        точки.

Внизу — пощурились
    и бросили крыши.

Проверили.
    Есть —
        кислород и вода.

Еду̀
    машина
        в минуту подавала.

И влезли,
    осмотрев
        провода и привода,

в броню
    газонепроницаемых подвалов.

На оборону!
    Заводы гудят.

А краны
    мины таскают.

Под землю
    от вражьего газа уйдя,

бежала
    жизнь заводская.

ПОХОД.

Летели.

Птицы
    в изумленьи глядели.
        Летели…

Винт,
    звезда блестит в темноте ли?

‎Летели…

Ввысь
    до того,
        что — иней на теле.
            Летели…

Сами
    себя ж
        догоняя еле,
            летели.

С часами
    скорость
        творит чудеса:

шло
    в сутки
        двое сполна;

два солнца —
    в 24 часа;

и дважды
    всходила луна.

Когда ж
    догоняли
        вращенье земли —

сто мест
    перемахивал
        глаз.

А циферблат
    показывал
        им

один
    неподвижный час.

Взвивались,
    прорезавши
        воздух весь.

В удушьи
    разинув рот,

с трудом
    рукой,
        потерявшей вес,

выструивали
    кислород.

Вреза́лись
    разведчики
        в бурю
            и в гром

и, бросив
    громовую одурь,

на гладь
    океана
        кидались ядром

и плыли,
    распенивши воду.

Пловучей
    миной
        взорван один.

И тотчас
    все остальные

заторопились
    в воду уйти,

сомкнувши
    брони стальные.

Всплывали,
    опасное место пройдя,

стряхнувши
    с пропеллеров
        капли;

и вновь
    в небосвод,
        пылающ и рдян,

машин
    многоточие
        вкрапили.
            Летели…

Минуты…
    сутки…
        недели…
            Летели.

Сквозь россыпи солнца,

сквозь луновы мели
    летели.

НАПАДЕНИЕ.

Начальник
    спокойно
        передвигает кожаный

на два
    валика
        намотанный план.

Все спокойно.
    И вдруг —
        как подкошенный,

камнем —
    аэроплан.

Ничего.
    И только
        лучище

вытягивается
    разящей
        ручищей.

Вставали,
    как в пустыне миражи,

сто тысяч
    машин
        эскадрильи вражьей.

Нацелив
    луч,
        истребленье готовящий,

сторон с десяти
    — никак не менее —

свистели,
    летели,
        мчались чудовища —

из света,
    из стали,
        из алюминия.

Качнула
    машины
        ветра река.

Налево
    кренятся
        по склону.

На правом
    крыле
        встает три «К»,

три
    черных
        «К» —
            Ку-клукс-клана.

А ветер
    с другого бока налез,

направо
    качнул огульно —

и чернью
    взметнулась
        на левом крыле

фашистская
    загогулина.

Секунда.
    Рассмерчились бешено.

И нет.
    Исчезли,
        в газ занавешены.

На каждом аэро,
    с каждого бока,

как будто
    искра —
        в газовый бак,

два слова
    взрывало сердца:
        «Тревога!

Враг!»

АЭРОБИТВА.

Не различить
    горизонта слитого.

Небо,
    воздух,
        вода —
            воедино!

И в этой
    синеве —
        последняя битва.

Красных,
    белых
        — последний поединок.

Невероятная битва!
    Ни одного громыханийка!!

Ни ядер,
    ни пуль не вижу мимо я —

только
    винтов
        взбешенная механика,

только
    одни
        лучи да химия.

Гнались,
    увлекались ловом,

и вдруг —
    поворачивали
        назад.

Свисали руки,
    а на лице
        лиловом —

вылезшие
    остекленелые глаза.

Эскадрильи,
    атакующие,
        тучи рыли.

Прожектор
    глаз
        открывает круглый —

и нету
    никаких эскадрилий.

Лишь падают
    вниз
        обломки и угли.

Иногда,
    невидимые,
        башня с башнею

сходились,
    и тогда
        громыхало одно это.

По старинке
    дрались
        врукопашную

два
    в абордаже
        воздушные дредноута.

Один разбит,
    и сразу —
        идиллия:

беззащитных,
    как щенят,

в ангары
    поломанные
        дредноуты вводили,

здесь же
    в воздухе
        клепая и чиня.

Четырежды
    ночью,
        от звезд рябой,

сменились
    дней глади,

но все
    растет,
        расширяется бой,

звереет
    со дня на́ день.

В бою
    умирали
        пятые сутки.

Враг
    отошел на миг.

А после
    тысяча
        ясно видимых и жутких

машин
    пошла напрямик.

В атаку!
    В лучи!! —
        Не свернули лёта.

В газ!!! —
    И газ не мутит.

Неуязвимые,
    прут без пилотов.

Всё
    метут
        на пути.

ГНУТ.

Командав нахмурился.
    Кажется — крышка!

Бросится наш,
    винтами взмашет —

и падает
    мухой,
        сложивши крылышки.

Нашим — плохо.
    Отходят наши.

Работа —
    чистая.
        Сброшена тонна.

Ни увечий,
    ни боли,
        ни раны…

И город
    сметен
        без всякого стона

тонной
    удушливой
        газовой дряни.

Десятки
    столиц
        невидимый выел

никого,
    ничего не щадящий газ.

К самой
    к Москве
        машины передовые

прут,
    как на парад,
        как на показ…

Уже
    надеющихся
        звали вра́лями.

Но летчики,
    долг выполняя свой,

аэропланными
    кольцами-
        спиралями

сгрудились
    по-над самой Москвой.

Расплывшись
    во все
        небесное лоно,

во весь
    непреклонный
        машинный дух,

враг летел,
    наступал неуклонно.

Уже —
    в четырех километрах,
        в двух…

Вспыхивали
    в черных рамках

известия
    неизбежной ясности.

Радио
    громко

трубило:
    — Революция в опасности! —

Скрежещущие звуки

корежили
    и спокойное лицо, —

это
    завинчивала люки

Москва
    подвальных жильцов.

Сверху
    видно:
        мура —

так толпятся;
    а те —

в дирижаблях
    да — на Урал.

Прихватывают
    жен и детей.

Растут,
    размножаются
        в небесном ситце

надвигающиеся
    машины-горошины.

Сейчас закидают!
    Сейчас разразится!

Сейчас
    газобомбы
        обрушатся брошенные.

Ну что ж,
    приготовимся
        к смерти душной.

Нам ли
    клониться,
        пощаду моля?

Напрягшись
    всей
        силищей воздушной,

примолкла
    Советская Земля.

ПОБЕДА.

И вдруг… —
    не верится! —
        будто
            кто-то

машины
    вражьи
        дернул разом.

На удивленье
    полувылезшим
        нашим пилотам,

те скривились
    и грохнулись
        наземь.

Не смея радоваться —
    не подвох ли?

снизились, может,
    землею шествуют? —

моторы
    затараторили,
        заохали,

ринулись
    к месту происшествия.

Снизились,
    к земле приникли…

В яме,
    упавшими развороченной, —

обломки
    алюминия,
        никеля…

Без подвохов.
    Так. Точно.

Летчики вылезли.
    Лбы — складки.

Тысяча вопросов.
    Ответ —
        нем.

И лишь
    под утро
        радио-разгадка:

— Нью-Йорк.
    Всем!
        Всем!
            Всем!

РАДИО.

Рабочих,
    крестьян
        и лётные кадры

приветствуют
    летчики
        первой эскадры.

Пусть
    разиллюминуют

Москву
    в миллион свечей.

С этой минуты
    навек мину́ют

войны.
    Мы —
        эскадра москвичей —

прорвались.
    Нас
        не видели.

Под водой —
    до Америки рейс.

Взлетели.
    Ночью
        громкоговорители

поставили.
    И забасили
        на Нью-Йорк, на весь.

«Рабочие!
    Товарищи и братья!

Скоро ль
    наций
        дурман развеется?!

За какие серебренники,
    по какой плате

вы
    предаете
        нас, европейцев?

Сегодня
    натравливают:
        — Идите!

Европу
    окутайте
        в газовый мор! —

А завтра
    возвратится победитель,

чтоб здесь
    на вас
        навьючить ярмо.

Что вам
    жизнь
        буржуями да́рена?

Жмут
    из вас
        то кровь,
            то пот.

Спаяйтесь
    с нами
        в одну солидарность.

В одну коммуну —
    без рабов,
        без господ!»

Полицейские —
    за лисой лиса —

на аэросипедах…
    Прожѐктора полоса…

Напрасно! —
    Качаясь мерно,

громкоговорители
    раздували голоса

лучших
    ораторов Коминтерна.

Ничего!
    Ни связать,
        ни забрать его —

радио.

Видим,
    у них —
        сумятица.

Вышли рабочие,
    полиция пятится.

А город
    будто
        огни зажег —

разгорается
    за флагом флажок.

Для нас
    приготовленные мины

миллиардерам
    кладут под домины.

Знаменами
    себя
        осеня,

атаковывают
    арсенал.

Совсем как в Москве
    столетья назад

Октябрьская
    разрасталась гроза.

Берут,
    на версты
        гром разбаси́в,

ломают
    замков
        хитроумный массив.

Радиофорт…
    Охраняющий —
        скинут.

Атаковали.
    Взят вполовину.

В другую!
    Схватка,
        с час горяча.

Ухватывают
    какой-то рычаг.

Рванули…
    еще крутнули…
        Мгновение, —

и то чересчур —
    мгновения менее, —

как с тыщи
    струнищ
        оборванный вой!

И тыща
    чудовищ
        легла под Москвой.

РАДОСТЬ.

В «ура» содрогающимся
    ртам еще

хотелось орать
    и орать до́сыта, —

а уже
    во все небеса
        телеграммищу

вычерчивала
    радиороста:

"Мир!
    Народы
        кончили драться.

Да здравствует
    минута эта!

Великая
    Американская федерация

присоединяется
    к Союзу советов!»

Сомнений —
    ни в ком.

Подпись:
    «Американский ревком».

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Утром
    с запада
        появились точки.

Неслись,
    себя
        и марш растя:

"Мы — летчики
    республики
        рабочих и крестьян.

Недаром
    пролетали —

очищен
    небий свод.

Крестьянин!
    Пролетарий!

Снижайте самолет!

Скатились
    вниз
        заводчики,
            по облакам свистя.

Мы летчики —
    республики
        рабочих и крестьян!

Не вступит
    вражья
        конница,

ни птица,
    ни нога.

Наш летчик
    всюду гонится

за силами врага.

Наш флаг
    меж звезд полощется,

рабочью власть растя.

Мы — летчицы,

мы — летчики
    рабочих и крестьян».

II

БУДУЩИЙ БЫТ

СЕГОДНЯ.

Комната —
    это,
        конечно,
            не роща.

В ней
    ни пикников не устраивать,
        ни сражений.

Но все ж
    не по мне —
        проклятая жилплощадь:

при моей,
    при комплекции —
        проживи на сажѐни!

Старики,
    старухи,
        дама с моською,

дети
    без счета —
        вот население.

Не квартира,
    а эскимосское

или киргизское
    копченое селение.

Ребенок —
    это вам не щенок.

Весь день —
    в работе упорной.

То он тебя
    мячиком
        сбивает с ног,

то
    на крючок
        запирает в уборной.

Меж скарбом —
    тропинки,
        крымских окольней.

От шума
    взбесятся
        и самые кроткие.

Весь день —
    звонки,
        как на колокольне.

Гуртом,
    в одиночку,
        протяжные,
            короткие…

И за это
    гнездо —
        между клеток
            и солений,

где негде
    даже
        приткнуть губу,

носишься
    весь день,
        отмахиваясь
            от выселений

мандатом союзным,
    бумажкой КУБу.

Вернешься
    ночью,
        вымотан в городе.

Морда — в пене, —
    смыть бы ее.

В темноте
    в умывальной
        лупит по морде

кем-то
    талантливо
        развешенное белье.

Бр-р-р-р!

Мутит
    чад кухонный.
        Встаю на корточки.

Тянусь
    с подоконника
        мордой к форточке.

Вижу,
    в небесах —
        возня аэропланова.

Приникаю
    к стеклам,
        в раму вбит.

Вот кто
    должен
        переделать наново

наш
    сардиночный
        унылый быт!

БУДЕТ.

Год какой-то
    нолями разну̀лится.

Отгремят
    последние
        битвы-грома.

В Москве
    не будет
        ни переулка,
            ни улицы —

одни аэродромы
    да дома.

Темны,
    неясны
        грядущие дни нам.

Но —
    для шутки

изображу
    грядущего гражданина,

проводящего
    одни сутки.

УТРО.

Восемь.
    Кричит
        радиобудильник вежливый:

«Товарищ —
    вставайте,
        не спите ежели вы!

Завод —
    зовет.

Пока
    будильнику
        приказов нет?

До свидания!
    Привет!»

Спросонок,
    но весь —
        в деловой прыти,

гражданин
    включил
        электросамобритель.

Минута —
    причесан,
        щеки —
            даже

гражданки Милосской
    Венеры глаже.

Воткнул штепсель,
    открыл губы:

электрощетка —
    юрк! —
        и выблестила зубы.

Прислуг — никаких!
    Кнопкой званная,

сама
    под ним
        расплескалась ванная.

Намылила
    вначале —

и пошла:
    скребет и мочалит.

Позвонил —
    гражданину
        под нос

сам
    подносится
        чайный поднос.

Одевается —
    ни пиджаков,
        ни брюк;

рубаха
    номерами
        не жмет узка.

Сразу
    облекается
        от пяток до рук

шелком
    гениально скроенного куска.

В туфли —
    пару ног…

В окно —
    звонок.

Прямо
    к постели
        из небесных лон

впархивает
    крылатый почтальон.

Ни — приказ выселиться,
    ни — с налогом повестка.

Письмо от любимой
    и дружеских несколько.

Вбегает сын,
    здоровяк-
        карапуз.

— До свидания,
    улетаю в вуз.

— А где Ваня?

— Он
    в саду
        порхает с няней.

НА РАБОТУ.

Сквозь комнату — лифт.
    Присел —
        и вышел

на гладь
    расцветоченной крыши.

К месту
    работы
        курс держа,

к самому
    карнизу
        подлетает дирижабль.

По задумчивости
    (не желая надуть)

гражданин
    попробовал
        сесть на лету.

Сделав
    самые вежливые лица,

гражданина
    остановила
        авиомилиция.

Ни протоколов,
    ни штрафа бряцания…

Только —
    вежливенькое
        порицание.

Высунувшись
    из гондолы,
        на разные тона

покрикивает
    знакомым летунам:

— Товарищ,
    куда спешите?
        Бросьте!

Залетайте
    как-нибудь
        с женою
            в гости!

Если свободны —
    часа на пол

запархивайте
    на авиобол!

— Ладно!
    А вы
        хотите пересесть?

Садитесь,
    местечко в гондоле есть! —

Пересел…
    Пятнадцать минут.
        И вот —

гражданин
    прибывает
        на место работ.

ТРУД.

Завод.
    Главвоздух.
        Делают вообще они

воздух
    прессованный
        для междупланетных сообщений.

Кубик
    на кабинку — в любую ширь,

и сутки
    сосновым духом дыши.

Так —
    в век оный

из «Магги»
    делали бульоны.

Так же
    вырабатываются
        из облаков

искусственная сметана
    и молоко.

Скоро
    забудут
        о коровьем имени.

Разве
    столько
        выдоишь
            из коровьего вымени!

Фабрика.
    Корпусом сорокаярусным.

Слезли.
    Сорок —
        в рвении яростном.

Чисто-чисто.
    Ни копотей,
        ни сажи.

Лифт
    развез
        по одному на этаж.

Ни гуда,
    ни люда!

Одна клавиатура —
    вроде «Ундервуда».

Хорошо работать!
    Легко — и так,

а тут еще
    по радио —
        музыка в такт.

Бей буквами,
    надо которыми,

а все
    остальное
        доделается моторами.

Четыре часа.
    Промелькнули мельком.

И каждый —
    с воздухом,
        со сметаной,
            с молоком.

Не скукситесь,
    как сонные совы.

Рабочий день —
    четырехчасовый.

Бодро, как белка…
    Еще бодрей.

Под душ!
    И кончено —
        обедать рей!

ОБЕД.

Вылетел.
    Детишки.
        Крикнул:
            — Тише! —

Нагнал
    из школы
        летящих детишек.

— Куда, детвора?
    Обедать пора! —

Никакой кухни,
    никакого быта!

Летают сервированные
    аэростоловые Нарпита.

Стал

и сел.

Взял

и съел.

Хочешь — из двух,

хочешь — из пяти, —

на любой дух,

на всякий аппетит.

Посуда —
    самоубирающаяся.
        Поел —
            и вон!

Подносит
    к уху
        радиофон.

Буркнул,
    детишек лаская:

Дайте Чухломскую!
    Коммуна Чухломская?..

Прошу —
    Иванова Десятого! —

— Которого?
    Бритого? —
        — Нет.
            Усатого!.

— Как поживаешь?
    Добрый день.

— Да вот —
    только
        вылетел за плетень.

Пасу стадо.

А что надо? —

— Как что?!
    Давно больно

не видались.
    Залетай
        на матч авиобольный. —

— Ладно!
    Еще с часок
        попасу

и спланирую
    в шестом часу.

Может, опоздаю…
    Думаю — не слишком.

Деревня
    поручила
        маленькое делишко.

Хлеба́ —
    жарою мучимы,

так я
    управляю
        искусственными тучами.

Надо
    сделать дождь,
        да чтоб — без града.

До свидания! —

ЗАНЯТИЯ.

Теперь —
    поучимся.
        Гражданин
            в минуту

подлетает
    к Высшему
        сметанному институту.

Сопоставляя
    новейшие
        технические данные,

изучает
    в лаборатории
        дела сметанные…

У нас пока —
    различные категории занятий.

Скажем —
    грузят чернорабочие,

а поэзия —
    для духовной знати.

А тогда
    не будет
        более почетных
            и менее…

И сапожники,
    и молочницы —
        все гении.

ИГРА.

Через час —
    до́ма.
        Отдых.
            Смена.

Вместо блузы —
    костюм спортсмена.

В гоночной,
    всякого ветра чище,

прет,
    захватив
        большой мячище.

Небо —
    в самолетах юрких.

Фигуры взрослых,
    детей фигурки.

И старики
    повылезли,
        забыв апатию.

Красные — на желтых.
    Партия — на партию.

Подбросят
    мяч
        с высотищи
            с этакой,

а ты подлетай,
    подхватывай сеткой.

Откровенно говоря,
    футбол —
        тоска.

Занятие
    разве что —
        для лошадиной расы.

А здесь —
    хорошо!
        Башмаки — не истаскать.

Нос
    тебе
        мячом не расквасят.

Все кувыркаются —
    надо,
        нет ли;

скользят на хвост,
    наматывают петли.

Наконец
    один
        промахнется сачком.

Тогда:
    — Ур-р-р-а!
        Выиграли очко! —

Вверх,
    вниз,
        вперед,
            назад, —

перекувырнутся
    и опять скользят.

Ни вздоха запыханного,
    ни кислой мины —

будто
    не ответственные работники,
        а — дельфины.

Если дождь налетает
    с ветром в паре —

подымутся
    над тучами
        и дальше шпарят.

Стемнеет,
    а игры бросить
        лень;

догонят солнце,
    и — снова день.

Наконец
    устал
        от подбрасывания,
            от лова.

Снизился
    и влетел
        в окно столовой.

Кнопка.
    Нажимает.
        Стол чайный.

Сын рассказывает:
    — Сегодня
        случайно

крыло поломал.
    Пересел к Петьке,

а то б
    опоздал
        на урок арифметики.

Освободились на час
    (урока нету),

полетели
    с Петькой
        ловить комету.

Б-о-о-о-льшущая!
    С версту — рост.

Еле
    вдвоем
        удержали за хвост.

А потом
    выбросили —
        большая больно.

В школу
    кометы таскать
        не позволено. —

Сестра:
    — Сегодня
        от ветра

скатился клубок
    с трех тысяч метров.

Пришлось снизиться —
    нитку наматывать.

Аж вся
    от ветра
        стала лохматовая. —

А младший
    весь
        в работу вник.

Сидит
    и записывает в дневник:

«Сегодня
    в школе —
        практический урок.

Решали —
    нет
        или есть бог.

По-нашему —
    религия опиум.

Осматривали образ —
    богову копию.

А потом
    с учителем
        полетели по небесам.

Убеждайся — сам!

Небо осмотрели
    и внутри
        и наружно.

Никаких богов,
    ни ангелов
        не обнаружено».

А папаше,
    чтоб не пропал
        ни единый миг,

радио
    выбубнивает
        страницы книг…

ВЕЧЕР.

Звонок.
    — Алло!
        Не разбираю имя я…

А!
    Это ты!
        Привет, любимая!

Еду!
    Немедленно!
        В пять минут

небо перемахну
    во всю длину.

В такую погоду
    прекрасно едется.

Жди
    у облака —
        под Большой Медведицей.

До свидания! —

Сел,
    и попятились
        площади,
            здания…

Щека — к щеке,
    к талии — талией, —

небо
    раза три облетали.

По млечным путям
    за кометной кривизной,

а сзади —
    жеребенком —
        аэроплан привязной.

Простор!
    Тебе —
        не Петровский парк,

где все
    протерто
        задами парок.

На ходу

рассказывает
    бывшее
        в двадцать пятом году.

— Сегодня
    слушал
        радиокнижки.

Да…
    это были
        не дни, а днишки.

Найдешь комнатенку,
    и то — не мед.

В домком давай,
    фининспектору данные.

А тут — благодать!
    Простор —
        не жмет.

Мироздание!

Возьмем — наудачу.

Тогда
    весной
        тащились на дачу.

Ездили
    по железной дороге.

Пыхтят
    и ползут понемножку.

Все равно,
    что ласточку
        поставить на но́ги,

чтоб шла,
    ступая
        с ножки на ножку.

Свернуть,
    пойти по ле́су —

нельзя!
    Соблюдай рельсу.

А то еще
    в древнее время
        были,

так называемые
    автомобили.

Тоже —
    мое почтеньице —

способ сообщеньица!

По воздуху —
    нельзя.

По воде —
    не может.

Через лес —
    нельзя.

Через дом —
    тоже.

Ну, скажите,
    это машина разве?

Шины лопаются,
    неприятностей —
        масса.

Даже
    на фонарь
        не мог взлазить.

Сейчас же —
    ломался.

Теперь захочу —
    и в сторону ринусь.

А разве —
    езда с паровозом!
        Примус!

Теперь
    приставил
        крыло и колёса

да вместе с домом
    взял
        и понесся.

А захотелось
    остановиться —

вот тебе — Винница,
    вот тебе — Ницца.

Больным
    во время оное

прописывались
    солнечные ванны.

Днем
    и то,
        сложивши ручки —

жди,
    чтобы вылез
        луч из-за тучки.

А нынче
    лети
        хоть с самого полюса.

Грейся!
    Пользуйся!.. —

Любимой
    дни ушедшие мнятся.

А под ними
    города,
        селения

проносятся
    в иллюминации —

ежедневные увеселения!

Радиостанция
    Урала

на всю
    на Сибирь
        концерты орала.

Шаля,
    такие ноты наляпаны,

что с зависти
    лопнули б
        все Шаляпины.

А дальше
    в кинематографическом раже

по облакам —
    верстовые миражи.

Это тебе
    не «Художественный»
        да «Арс»,

где в тесных стенках —
    партер да ярус.

От земли
    до самого Марса

становись,
    хоть партером,
        хоть ярусом.

Наконец —
    в грядущем
        и это станется —

прямо
    по небу
        разводят танцы.

Не топоча,
    не вздымая пыль,

грациозно
    выгибая крылья,

наяривают
    фантастическую кадриль.

А в радио —
    буря кадрилья.

Вокруг
    миллионы
        летающих столиков.

Пей и прохлаждайся —
    позвони только.

Безалкогольное.
    От сапожника
        и до портного —

никто
    не выносит
        и запаха спиртного.

Больному —
    рюмка норма,

и то
    принимает
        под хлороформом.

Никого
    не мутит
        никакая строфа.

Не жизнь,
    а — лафа!

Сообщаю это

к прискорбию
    товарищей поэтов.

Не то что нынче —
    тысячами
        высыпят

на стихи,
    от которых дурно.

А тут —
    хорошо!
        Ни диспута,

ни заседания ни одного —
    культурно!

Пол-двенадцатого.
    Радио проорал:

— Граждане!
    Напоминаю —
        спать пора! —

От быстроты
    засвистевши аж,

прямо
    с суматохи бальной

гражданин,
    завернув
        крутой вираж,

влетает
    в окно спальной.

Слез с самолета.
    Кнопка.
        Троньте!

Самолет сложился
    и — в угол,
        как зонтик.

Разделся.
    В мембрану —
        три слова:

— Завтра
    разбудить
        в пол-восьмого! —

Повернулся
    на бок
        довольный гражданин,

зевнул
    и закрыл веки.

Так
    проводил
        свои дни

гражданин
    в XXX веке.

III

ПРИЗЫВ.

Крылатых
    дней
        далека дата.

Нескоро
    в радости
        крикнем:
            — Вот они! —

Но я —
    грядущих дней агитатор —

к ним
    хоть на шаг
        подвожу сегодня.

Чтоб вам
    уподобиться
        детям птичьим,

в гондолу
    в уютную
        сев, —

огнем вам
    в глаза
        ежедневно тычем

буквы —
    О. Д. В. Ф.

Чтоб в будущий
    яркий,
        радостный час вы

носились
    в небе любом —

сейчас
    летуны
        разбиваются насмерть,

в Ходынку
    вплющившись лбом.

Чтоб в будущем
    веке
        жизнь человечья

ракетой
    неслась в небеса —

и я,
    уставая
        из вечера в вечер,

вот эти
    строки
        писал.

Рабочий!
    Крестьянин!
        Проверь наощупь,

что
    и небеса —
        твои!

Стотридцатимиллионною мощью

желанье
    лететь
        напои!

Довольно
    ползать, как вошь!

Найдем —
    разгуляться где бы!

Даешь
    небо!

Сами
    выкропим рожь —

тучи
    прольем над хлебом.

Даешь
    небо!

Слов
    отточенный нож

вонзай
    в грядущую небыль!

Даешь
    небо!