Надя

(Посв. И. И. Пантюхову).
Тифлис. Угрюмый дом при въезде, у Креста.
В переселенческом приюте -- теснота:
Бродяга пензенский и прасол из Сызрани,
Полтавские хохлы, и выходцы с Кубани,
Народ из разных мест, людишки разных званий
Сошлись, -- хотят осесть на вольные места.
Одни надеются; другие ждут послушно,
Но чуют: до "земли" дойти им мудрено;
А третьи рвутся вспять: изведали давно,
Что русским встреча здесь не очень-то радушна, --
Всего изведали, -- скорбей и злой вражды!..
За речкой, под-боком, шумливые сады;
Там песни, музыка, всю ночь огни сверкают...
Здесь -- тишина и грусть. Угрюмо ожидают
В раздумье мужики решенья дел своих,
Порой вполголоса о прошлом вспоминая.
Шаги по лестнице. Приют на миг затих.
Ребенка кто-то внес... "Вишь, девочка больная!.."
Ее из нового поселка привезли:
Вся исхудалая, прозрачно-восковая!
То слезы тихие из детских глаз текли,
То вдруг замечется, на помощь призывая,
В мучительном бреду, под гнетом грозных снов...
При ней -- отец и мать, подавлены, понуры,
В них страшно было все: цвет лиц землисто-бурый
И скорбь, -- глубокая, недвижная, без слов...
В приюте смолкло все: кружкам переселенцев,
Степенных мужиков, резвящихся ребят,
Неугомонных баб и плачущих младенцев,
Как будто подан знак -- и молча все скорбят.
На стороне чужой все стали, как родные!..
Подъехал кто-то. Врач!... Отечески приник
К малютке трепетной. Болезни злой тайник
Найдя, он прошептал: "Не шутит малярия!"
Потом спросил родных: -- "Который ей годок?"
-- "Двенадцатый пошел! Ох, горюшко лихое!"
-- "Вы с Алазани?" -- "Да. -- Бездушие какое!
"В могилу слать людей!" -- "Спаси дитё родное!
"Спаси!" -- "Попробуем! Авось поможет Бог!"
-- " Кормилец, вызволи! " Упали на колени,
Рыдая, перед ним. Кругом ребят гурьба,
Застывших в ужасе. И врач, бледнее тени,
Чуть молвил: -- "Встаньте-же!. Клянусь вам... Как судьба!".
И клятву он сдержал, святой отдавшись цели:
Мучительные дни тянулись и недели,
Любви и знания с недугом шла борьба.
Малютка сделалась душой всего приюта,
Предметом всех забот. Наступит-ли минута,
Когда полегче ей, -- и от суровых лиц
Исходит, словно, свет! Заснет голубка-Надя --
И шепчут все кругом: -- "Потише, Бога ради!"
Иль кто-нибудь ворчит: -- "Эй, пострелята, цыц!.."
Но вот, оправилась: заискрилися глазки,
Румянец проступил, Надюша просит есть,
С ужимкой говорит: "Мне книжку-бы прочесть".
Кротка и вдумчива, отзывчива на ласки!...
Полупророчески сказал, полушутя,
Старик-воронежец, читавший ей Минею:
-- "Ах ты, болезная! Небесное дитя!"
И это прозвище осталося за нею;
Осталось... и сбылось!... Вдруг... словно от земли
Стал к небу звать ее какой-то властный голос,
Врач изнывал в тоске: природа не боролась
С недугом роковым, -- навстречу шла к нему!
Малютка таяла. И грудь, и щечки впали,
Глаза огромными, загадочными стали...
Однажды, погружен в безмолвье, в полутьму,
Был ночью весь приют -- и на полу, на нарах,
Всех сон угомонил, и молодых, и старых...
Лампада тихий свет под образами льёт.
Измученная мать Надюши чутко дремлет,
На стуле прикорнув. Вдруг... Надя привстает,
Ручонку тощую медлительно подъемлет
Глядит на образа, сияя, как мечта...
Потом глядит кругом -- и знаменьем креста
Глубоко-спящий люд любовно осеняет..
От сна воспрянув, мать к ней в страхе подбегает:
-- "Родная, что с тобой? Никак опять в бреду!"
А Надя ей в ответ, мечтательно и нежно
-- "Спи, мамочка, засни! Я к Господу пойду!.."
Перекрестясь, легла, уснула безмятежно...
А утром... вся в цветах, лежала на столе...
-- "Знать, Божьим ангелам не место на земле! "--
Промолвил кто-то. Все в раздумии молчали.
Благоуханием возвышенной печали
И Божьей близостью дышало все вокруг:
Всем словно чуялся заступник бело-крылый,
Казалось, что Господь с престола вечной силы
Все видит, -- слезы, скорбь, обиду и недуг,
Что Он накажет злых, помилует несчастных...
Поодаль, за стеной -- разгульная весна:
В садах бьет барабан, визжит, ревет зурна,
И песен перелив, неутолимо-страстных,
То жаждущих любви, то крови, то вина!..