Сказание о Евпатии Коловрате

За поёмами Улыбыша[1]
Кружат облачные вентери.
Закурилася ковыльница
Подкопытною танагою.
Ой, не зымь лузга-заманница
Запоршила переточины,—
Подымались злы татарове
На зарайскую сторонушку.
Задрожали губы Трубежа[1],
Встрепенулись очи-голуби,
И укромы крутоборые
Посолонью зачаведели.
Не ждала Рязань, не чуяла
А и той разбойной допоти,
Под фатой варяжьей засынькой
Коротала ночку тёмную.
Не совиный ух защурился,
И не волчья пасть осклабилась,—
То Батый с холма Чурилкова
Показал орде на зарево.
Как взглянули звёзды-ласточки,
Загадали думу-полымя:
Штой-то Русь захолынулася?
Аль не слышит лязга бранного?
Щебетнули звёзды месяцу:
«Ай ты, Божие ягнятище!
Ты не мни траву небесную,
Перестань бодаться с тучами.
Подыми-ка глазы-уголья
На святую Русь крещёную,
Да позарься в кутомарии,
Что там го́рами ерошится?».
Как взглянул тут месяц с привязи,
А ин жвачка зубы вытерпла,
Поперхнулся с перепужины
И на землю кровью кашлянул.
Ой, текут кровя сугорами,
Стонут пасишные пажити,
Разыгрались злы татарове,
Кровь полониками черпают.
Впереди ль сам хан на выпячи
На коне сидит улыбисто
И жуёт, слюнявя бороду,
Кус подохлой кобылятины.
Говорит он псиным голосом:
«Ой ли, титники братанове,
Не пора ль нам с пира-пображни
Настремнить коней в Московию?»