Пир

В роскошную залу введён был певец.
        Горела огнями палата,
Виднелись повсюду парча и багрец,
        Сиянье алмазов и злата.

Вельмож украшали с резьбою мечи
        И цепи сверкающей звенья,
И очи красавиц метали лучи,
        Суля полноту упоенья.

Вино всё игривей по кубкам лилось,
        Игривые слышались речи,
Сияли красою меж лилий и роз
        Синьор обнажённые плечи.

И дым от курений вдоль стройных колонн
        Струился волной благовонной…
Картиною пира на миг ослеплён,
        Смутился певец утомлённый.

Он худ был и бледен, но в тонких чертах
        Таилася гордая сила,
Которая ясно о долгих годах
        Упорной борьбы говорила.

Молчал он. Огнём загорались черты,
        Суровей сдвигалися брови, —
Казалось, он видел не эти цветы,
        Но реки струящейся крови.

Он слышал не звуки игривых речей,
        Не говор и смех заглушённый, —
Пред ним воскресали: бряца́нье мечей,
        Пожары, убийства и стоны.

Он видел бездомных и сирых детей,
        Простёрших бессильные руки!..
Бледнея, он лютни коснулся своей —
        И хлынули бурные звуки.

Как голос призыва, как воинский клич,
        Сзывающий к долгу сурово,
Как смело подъятый, карающий бич —
        Звучало свободное слово.

Он пел, что давно уж томится страна
        Под бременем смут и насилья,
В то время, как в за́мках, за чашей вина
        Мы празднуем наше бессилье.

Что труд благородный и слава, и честь
        Считаются ныне игрушкой,
Что правде на смену явилася лесть,
        Гремя шутовской погремушкой.

«Не слышим мы скорбный о помощи зов,
        Не видим простёртые руки…
И где же, сквозь смех и кривлянье шутов,
        Расслышать рыдания муки?

И где же, под звуки застольные чар,
        В объятьях красавиц продажных —
Сберечь нам души благороднейший жар
        И подвигов жаждать отважных?

Пусть льётся в раздорах потоками кровь,
        Бесчинствуют дерзко вассалы —
Мы славим красавиц, вино и любовь
        И губки, что ярче коралла…»

Он пел, увлекаясь сильней и сильней,
        В груди закипали рыданья,
Он думал, безумец, что песнью своей
        В душе их пробудит сознанье.

Что все отзовутся на искренний звук,
        Воспрянув душой возрождённой!
Он кончил… и смолк, озираясь вокруг,
        Как будто от сна пробуждённый.

Всё было спокойно за пышным столом,
        Красавицы, с совестью гибкой,
С надменно прекрасным и наглым челом —
        Сияли такой же улыбкой.

Вино дорогое всё так же лилось,
        Такие же слышались речи,
И так же сияли меж лилий и роз
        Синьор обнажённые плечи…

И только в немногих суровых чертах
        Прочёл он не гнев, не волненье,
Не совести чуткой укоры иль страх —
        Одно ледяное презренье!

И понял внезапно смущённый певец,
        Что вопли тоски безнадёжной
Вовек не достигнут до этих сердец,
        Нарушив их сон безмятежный.

Он понял, что песнь его в царстве глухих
        Замолкнет, увы, без ответа,
Что взору живущих во мраке слепых
        Не нужно сияние света…

Что ложь невозбранно ликует вокруг
        В чертоге своём золочёном —
Он понял… и лютня скользнула из рук,
        Ударясь о плиты со стоном!