Каменный проповедник

Жил некий человек один;
Он множество прошел пучин
Добра и зла, и, с жизнью споря,
Он в жизни много видел горя —
И, после многих странствий, бед,
Пришел к такому заключенью:
Что в целом мире правды нет,
Что мир весь клонится к паденью.
Восстановить он правды свет
Хотел, средь общего разврата:
Чтоб брат не обижал бы брата,
Чтоб ближний ближняго любил,
Чтобы в судах везде, в законе,
В убогой хижине, на троне
Чистейшей правды образ жил —
И, много погубивши сил
В борьбе с неправдами людскими,
На битву новую он с ними
Хотел в могуществе восстать.
Он на людей ожесточился
И жить в пустыню удалился,
Чтоб там окрепнуть, возмужать,
Созреть для проповеди миру,
И вновь перед людьми предстать,
Неся им громовую лиру
И обличение в грехах.
И он в молитве подвизался,
В пустынножительских трудах
И лишь кореньями питался.
Почти раздет, угрюм и бос,
Он становился на утёс
И проповедывал пустыне.
И, волей и собой гигант,
Он свой испытывал талант,
Желая послужить святыне.
И речь его, как водопад,
Лилась с высокого утёса,
Лишь эхо гор ему неслося
В ответ от каменных громад.
Он говорил, ему внимали:
Пустыня, камни и поток;
Он был в словах своих жесток
И чудным пламенем сверкали
Его глубокие глаза;
В душе его шумело море
И глас его был с бурей в споре,
Когда вокруг его гроза
Шумела, молнии носились
Вокруг открытого чела
И ветром волосы клубились.
Так против всех грехов и зла
На битву он приготовлялся
И за грехи людей терзался.
И камень камню, лесу лес,
Поток потоку рассказали
Про мощный глас его словес
И людям это передали.
И до царя достигла весть:
Что, там, среди пустыни дикой,
Среди безлюдных гор — великий
И грозный проповедник есть.
И царь с душою благородной
Его услышать пожелал,
Чтоб он пред ним и всенародно,
Как и в пустыне, там, свободно
Свою бы проповедь сказал.
И вот гигант пред ним явился;
Он был почти раздет и бос;
Народ на площади толпился,
И он, всех выше, как утёс,
Среди народа возвышался
И странным он уж всем казался,
Обросший, бледный и худой,
С челом морщинами изрытым
И с непокрытой головой;
Но взором он смотрел открытым,
На всех, на посох свой склонясь,
Своих лохмотьев не стыдясь,
Толпы сужденья презирая.
На пышном троне царь сидел
И с ним царица молодая;
Вокруг их пышный двор блестел,
И речь в толпе велась живая.
Царь подал знак шум прекратить
И перед всеми с возвышенья
Стал проповедник говорить,
Взывая к чувству вдохновенья:
— В пустыне я далекой жил,
С одной природой говорил;
Внимали мне одни потоки,
Гора и молчаливый дол…
Да содрогнутся все пороки!
Не льстить я вам сюда пришел,
Но разбудить в вас вашу совесть
И в преступленьях уличить,
И отвратительную повесть
Всех ваших тайных дел раскрыть.
Он говорил, одушевлялся,
И руку к небу поднимал,
И грозным он тогда казался.
Он все громил, все порицал
И говорил: все ваши чувства,
Все ваши мысли, пляски, смех,
Картины, книги, все искусства,
Вся ваша жизнь — один лишь грех!
У всех у вас сердца, как камень,
Во всем у вас один разврат,
И всех пожрет вас адский пламень,
И тесен сделается ад,
И все вы страшных мук достойны!
Болезни, смуты, голод, войны
И тысячи других невзгод —
Всё это Бог вам в кару шлёт —
Земля под вами вся уж в стоне —
Страшитесь: грозный день идёт!
И ты, сидящий здесь на троне,
Среди величья, как в Сионе,
Не лучше ты душою всех!
Ты первый сам пример негодный
Для всех и ты не страж народный:
Ответишь ты за общий грех!
Под именем любви и братства
Кругом в глазах твоих разбой —
Чудовищный желудок твой
Жрёт целых областей богатства,
Меж тем, как нищих легион
Твой пышный окружает трон
И бедный крова не имеет,
Народ в невежестве коснеет,
И твой, здесь предстоящий, двор
Есть твой же собственный позор,
И всяк из них душою мерзок!
Ого! — кричал народ — как дерзок!
Он не страшится ничего!
Долой его! в тюрьму его!
Но были также, что кричали:
Он праведник, в нем Божий дух
Всем истину вещает вслух;
Из женщин многие рыдали
В священном ужасе души;
Но царь, склонясь главой в тиши,
Сидел один в глубокой думе,
И кончил проповедь пришлец…
И молвил царь при общем шуме:
Он съумасшедший иль глупец!
Он предан истине, святыне,
Но по безумью чушь несёт;
Пусть с миром он себе идёт
И проповедует в пустыне.
Пусть, там, среди лесов и гор,
Он говорит подобный вздор,
Своей пустыне собеседник.
И, посреди шумящих слов,
Насмешек, брани и плевков,
Ушел в пустыню проповедник,
На сердце заглушая стон.
С тех пор уж не являлся он
В народе громовым пророком.
Покрытый рубищем и бос,
Он становился на утёс
В своем отчаяньи глубоком,
Подъемля руку к небесам
И проповедывал горам,
Пустыне, камням и потокам.
Идя всё ближе к облакам,
Все выше поднимаясь в гору,
Стремясь к небесному простору,
Подальше, дальше от людей,
От их пороков и страстей,
Где и потоки цепенеют,
И только бури мощно веют —
И сам окаменел он там.
Преданье есть, что и поныне
В той дикой царственной пустыне,
С рукой подъятой к небесам,
Где близок гор уж вечный ледник,
Стоит он, на утёсе, там,
Окаменелый проповедник.