Истукан Изиды (перевод М. Л. Михайлова)

I.

    Жрецами Са́иса, в Египте, взят в ученье
Был пылкий юноша, алкавший просвещенья.
Могучей мыслию он быстро обнял круг
Хранимых мудростью таинственных наук;

Но смелый дух его рвался к познаньям новым.
Наставник-жрец вотще старался кротким словом
В душе ученика смирять мятежный пыл.
„Скажи мне, что мое“, пришелец говорил:
„Когда не все мое? Где знанью грань положим?
Иль самой Истиной, как наслажденьем, можем
Лишь в разных степенях и порознь обладать?
Ее ль, единую, дробить и разделять?
Один лишь звук убавь в гармонии чудесной!
Один лишь цвет возьми из радуги небесной!
Что́ значит звук один и что́ единый цвет?
Но нет гармонии, и радуги ужь нет!“

II.

    Однажды, говоря о таинствах вселенной,
Наставник с юношей к ротонде отдаленной
Пришли, где полотном закрытый истукан
До свода высился, как грозный великан.
Дивяся, юноша подходит к изваянью.
„Чей образ кроется под этой плотной тканью?“
Спросил он. — „Истины под ней таится лик“,
Ответил спутник. — „Как!“ воскликнул ученик:
„Лишь Истины ищу, по ней одной тоскую,
А от меня ее сокрыли вы, святую!“

    „То воля божества!“ промолвил жрец в ответ:
„Завесы не коснись (таков его завет),
Пока с себя само ее не совлеку я!
Кто жь, сокровенное преступно испытуя,

Поднимет мой покров, тому присуждено…“ —
„Что?“ — „Истину узреть.“ — „Значенье слов темно́;
В них смысл таинственный. Запретного покрова
Не поднимал ты?“ — „Нет! и искушенья злова
Не ведал ум.“ — „Дивлюсь! О, еслиб точно я
Был им лишь отделен от цели бытия —
От Истины!..“ — „Мой сын!“ прервал его сурово
Наставник: „преступить божественное слово
Не трудно. Долго ли завесу приподнять?
Но каково душе себя преступной знать?“

III.

    Из храма юноша, печальный и угрюмой
Пришел домой. Душа одной тревожной думой
Была полна, и сон от глаз его бежал.
В жару метался он на ложе и стенал.
Ужь было за полночь, как шаткими стопами
Пошел ко храму он. Цепляяся руками
За камни, на окно вскарабкался; с окна
Спустился в темный храм, и вот — пред ним она,
Ротонда дивная, где цель его исканья.

    Повсюду мертвое, могильное молчанье;
Порой лишь смутный гул из склепов отвечал
На робкие шаги. Повсюду мрак лежал,
И только бледное сребристое мерцанье

Лила из купола луна на изваянье,
В покров одетое… И, словно бог живой,
Казалось, истукан качает головой,
Казалось, движутся края одежды белой.

    И к богу юношу приблизил шаг несмелой,
И косная рука ужь поднята была;
Но кровь пылала в нем, и капал пот с чела,
И вспять его влекла незримая десница.
„Безумец! что́ творишь? куда твой дух стремится?
Тебе ли, бренному, бессмертное пытать?“
Взывал глас совести. „Ты хочешь приподнять
Завесу, а забыл завещанное слово:
До срока не коснись запретного покрова!“
Но для чего жь завет божественный гласит:
Кто приподнимет ткань, тот Истину узрит?
„О, что́ бы ни было, я вскрою покрывало!
Увижу!“ вскрикнул он. — „Увижу!“ прокричало
И эхо громкое из сумрачных углов…
И дерзкою рукой он приподнял покров.

IV.

    Что жь увидал он там?.. У ног Изиды, в храме,
Поу́тру, недвижим, он поднят был жрецами.
И что́ он увидал? и что́ постигнул он?
Вопросы слышались ему со всех сторон.
Угрюмый юноша на них ответа не дал…
Но в жизни счастья он и радости не ведал.

В могилу раннюю тоска его свела,
И к людям речь его прощальная была:
„Кто к Истине идет стезею преступленья,
Тому и в Истине не ведать наслажденья!“