Монах-ересиарх

Вот, в рясе траурной, ересиарх-монах.
Не храм ли гордости возводит он в мечтах,
Один, совсем один, безмолвными руками,
И днем, в огне страстей, и жгучими ночами?
На вечном «Верую» он строит новый дом,
Как пламенный маяк на берегу морском,
Чтоб заточить в стенах свой бред, свои мученья,
Ложь знанья своего, пыл своего сомненья
И бросить в этот храм железный разум свой,
Огонь души своей, крик жизни молодой!
И храм встает, встает — живая башня — выше,
Бросая, как лучи, спокойный ужас с крыши,
Величье почерпнув в отдельности своей,
Под кротким вызовом сияющих лучей.
Сверкают в вышине холодные спирали,
Как роковой узор, как звезды синей дали:
Кощунственная мысль, как строгие глаза,
Глядит на Господа упрямо в небеса!
* * *
Так он живет, один меж всех, как зачумленный;
Как гроб повапленный без дани похоронной,
На сумрак осужден и мучим Сатаной,
В проказе умственной, изнеможден борьбой,
Всю ночь, до дня, его сомненье тайно гложет;
Мертв для молитв, он петь с другими гимн не может;
Безмерной тяжестью согбен, вперив в упор
На красные огни видений — блеклый взор,
Провидит что-то он, и все ж, томим химерой,
Не смеет яростно порвать с условной верой,
Той, что торжественно трубит по миру в рог
И коей вечный Рим есть золотой чертог.
Но день придет, и он падет, монах простертый,
Под гнетом ужаса, под грузом веры мертвой,
Нем, не ища надежд на небе голубом,
Как человек, кого сразил небесный гром.
* * *
Потом восстанет он, велик земным величьем.
Под римской молнией, с бестрепетным обличьем,
Пойдет, внося в сердца то ярость, то любовь,
И тень его, упав, погасит светы вновь.
О, сколько сект и книг, школ и учений тайных
Возникнет некогда вкруг слов его случайных,
И мир, что папами обещан королям,
Увидит, как кресты качнутся здесь и там!
Все страсти, ненависть, и диспуты, и споры,
Ломая гнет цепей, как яростные своры
Свободу дикую почуявших зверей,
Зубами раздробят догматику церквей;
Повеет ураган веков давно забытых,
Погасит факелы в святилищах разбитых;
Наляжет черный мрак могильной тишиной
От алтарей пустых до паперти пустой,
А там, над далями, горящими пожаром,
Мечи и посохи взметнутся в жесте яром.

Перевод Валерия Яковлевича Брюсова.