Послание к Людмилу
С каким торжественным и радостным лицом,
С каким восторгом мне, Людмил, ты объявляешь,
Что резвой Талии решившись быть жрецом,
Досуги ты свои театру посвящаешь.
Поверь, в том жалости, мой друг, нимало нет
Кто вздумал дать тебе столь пагубный совет!
Скажи, какой злой дух, конечно в наказанье
За тяжкие грехи, внушил тебе желанье
На этом поприще твоих изведать сил?
Иль участь горькую не знаешь ты, Людмил,
В удел сужденную комическим поэтам?
Веселья все забыв, расставшись с целым светом,
Трудам всю жизнь свою ты должен посвятить,
С терпеньем слушать вздор, без ропота сносить
Насмешки остряков, нападки журналистов,
Суждения купцов, лакеев, копиистов, —
И словом, всей Москве отдав себя на суд,
За милость почитать, когда из снисхожденья,
Порядком осмеяв твое произведенье,
С ним вместе и тебя забвенью предадут.
Все это б доказать я мог легко примером, —
Но участи других тебе не можно ждать,
Уж верно будешь ты у нас вторым Мольером;
Все станут — и должны тебе рукоплескать.
Согласен и на то. Не скажем мы ни слова,
Как много ты ночей провел совсем без сна;
Положим, что твоя комедия готова,
Отдать ее в театр — забота лишь одна
Осталася тебе, — и вот из доброй воли,
Мытарства все пройдя, успеешь наконец;
Пиеса принята, расписаны все роли,
Друзья заранее плетут тебе венец,
Враги до времени свою скрывают злобу,
И ты, довольный всем, являешься на пробу,
Спешишь ее начать... О, бедный мой Людмил!
Крепись, мой друг, терпи! Час бедствий наступил.
Каких ты перенесть не должен испытаний,
Препятствий и досад, несносных истязаний...
Ты, верно, скажешь мне: «Все это не беда,
Награду приобресть не можно без труда».
Она перед тобой — твоя, в том нет сомненья!
И вот настал уж день желанный представленья;
На сцене ты давно — в ужасных суетах,
С смущеньем на челе, с улыбкой на устах.
К актерам всем в глаза с поклоном забегаешь,
Здесь руку жмешь слуге, там дядю обнимаешь,
И даже сам суфлер, попав к тебе в друзья,
Бросает вкруг себя взгляд важный и спесивый.
Но вот шумит партер — сей грозный судия,
В суждениях своих нередко торопливый;
Пробило шесть часов — знак подан роковой;
Хлопочет режиссер, актеров всех сзывая,
Оркестр гремит, и ты с поникшей головой,
Смятение свое и страх едва скрывая,
Спешишь среди кулис прижаться в уголок.
Хоть скромность лишняя — не авторский порок;
Поверь, Людмил, в сии минуты ожиданья
Исчезнут все твои надменные мечтанья,
Надежда пропадет — твой труд, в котором ты
Доселе находил одни лишь красоты,
Представится тебе столь мелким и ничтожным,
Что, всякий уж успех считая невозможным,
Предвидишь торжество завистников твоих,
Погрешности забыть стараешься напрасно,
Ошибка каждая и каждый слабый стих —
Все-все придет на ум теперь; ты видишь ясно:
Завязка сбивчива, интрига не верна, —
Так точно — боже мой! комедия дурна!
Все зрители должны дремать, заснуть от скуки...
Уже ты чувствуешь начало адской муки —
Ты слышишь злобный смех, и шиканье, и свист;
Ты видишь пред собой — о, страшное явленье! —
Как с сердцем ледяным холодный журналист
Подробно описав постыдное паденье
И подписью скрепив твой смертный приговор,
В листках своих тебя выводит на позор!
Тогда, Людмил, с каким душевным сокрушеньем
Ты вспомнишь мой совет — винишь, клянешь себя.
Но вдруг затихнет все, и вместе с представленьем
Мученья новые начнутся для тебя.
…